Чтение онлайн

– Ты к Фроське ночевать уж иди. Вторая хата ее.

Да скажи, я послал. Фроська - баба ответная.

Андрей пошел к этому дому с цветастыми занавесками на окнах. У крыльца трясла решето молодая высокая женщина. Юбка из грубого шинельного сукна обтягивала колени ее длинных босых ног. Она, видимо, только что пришла домой, разулась, и запачканные глиной сапоги лежали на крыльце. Оглянувшись, когда скрипнула калитка, она прижала к груди решето и молча, обеспокоенным взглядом уставилась на Андрея.

Туго повязанный белый платок скрывал ее лоб, а на круглых щеках, словно приклеенная конопля, виднелось несколько мелких родинок. Она была в том возрасте, который делает любую женщину привлекательной, и зрелое тело хранит еще упругую свежесть юности.

– Извините, - неуверенно сказал Андрей.
– Вы Фрося? Говорят, у вас можно заночевать.

– Заночевать?
– широкие черные брови ее дрогнули, соединились в одну линию.
– А кто говорит?

– Вон там дед сидит.

– Это Антип Драный, что ли? Ох, леший!

– Мне только до утра, - сказал Андрей.
– Если не помешаю.

– Чего ж теперь, - засмеялась она.
– Входите. Кому это мешать? Я безмужняя.

Теперь в ее смехе была певучая мягкость, и взгляд, сразу же утратив обеспокоенность, стал игривым, испытующим.

– Так входите, - говорила она, как бы смеясь и над нерешительностью лейтенанта.
– Дом-то у меня большой. Повечеряем разом... Я ж сперва думала весть какая от бати с фронта, и сердце захолонуло.

С непринужденностью, будто они давно знакомые, Фроська повела его в хату.

– Вы уж не обессудьте, - сказала она, торопливо прибирая висевшие на стульях женскую ночную рубашку и лифчик.
– Домой-то лишь спать хожу. Теперь и повечеряем. За день оголодали, верно?

– Да нет, - улыбнулся Андрей.
– Мне сухой паек выдали.

– На сухомятке разве сыт будешь? Антип-то Драный, поди, целый час мытарил разговорами, как бомбой отбил танк. Он всем хвастает, да каждый раз иначе - Неправда, значит?

– Да было... Мне и батя сказывал. Только Антипу никто не верит уже. Шалопутным его завсегда считали.

Андрей сбросил вещевой мешок, повесил на гвоздь у двери шинель и уселся на широкую лавку, думая о том, почему все же не ответила за эти недели мать, хотя послал ей из госпиталя несколько писем, и почему не сообщила ничего о себе Ольга. Когда вырвались из окружения, его направили в армейский госпиталь, а Ольгу, так и не приходившую в сознание, увезли дальше, он только сумел положить ей в карман записку с адресом матери. В госпитале Андрея навестил однажды Лютиков. Он рассказывал, что из окруженцев формируются новые дивизии, что встретил капитана Самсонова, который прорвался с батальоном и теперь назначен командиром полка.

Фроська скрылась за печью и, шурша какими-то тряпками, говорила оттуда:

– В станице лишь бабы да калеки остались. Бригадиром вот меня сделали. Пахать надо и озимь сеять без тракторов. И теперь еще коров эвакуированных пригнали. Откормить же их надо. А корма неубранные.

Тоже сами косим.

Она вышла уже в другой юбке, цветастой кофте и туфлях на высоких каблуках.

– Ну вот, хоть буду на себя похожа. Целый день в сапогах да рукавицах. Забыла, что и женщина.

Андрей смотрел на ее огрубелые, в мозолях и ссадинах, а выше запястий нежно-белые руки, которыми она ловко застелила скатерть и расставляла миски с огурцами, холодной телятиной.

– А муж на фронте?
– спросил он.

– Муж объелся груш, - засмеялась Фроська.
– Прогнала его, да и все...

– Не любили?

– Будто есть она, эта любовь?
– глянув на него как-то особенно пристально, вздохнула Фроська.
– Говорят про нее только. И всякий раз иначе, как дед АНТИП о своем танке... Выпьете настоечки с устатка?

– Выпью, - решительно сказал Андрей.
– Отчего же думаете, что нет?

– Любви-то? Знаю по мужу. Ведь ухаживал и чего только не обещал! Каждую ночь все мои родинки обещал целовать. А у меня их тыщи. Будто счастливой родилась. Да счастье в пригоршню не заберешь. Оно и меж пальцев стечет. Интереса же вам тут никакого.

Лучше подвигайтесь к столу.

– Нет, интересно, - сказал Андрей.

– Будто уж?
– игриво повела бровью Фроська.
– Чего тут... Ну, поженились мы. Он шофером был, в город часто ездил. И посля вызнала, что у него там ребеночек нашелся. Вот и прогнала, чтоб дите без отца не мыкалось. У меня-то не было.

Андрея удивило, как просто и без обиды говорила она.

– Вам налить анисовой или перцовой?

– Безразлично, - улыбнулся он.

В сенях что-то громыхнуло, и, открыв дверь, появился Антип.

– Вы чего?
– спросила Фроська.

– Дак оно это... по случаю, - топчась у порога, заговорил он.
– Узнать, как оно.

– Ладно, ладно, - улыбнулась Фроська.
– Вы едалека не заезжайте. Садитесь-ка. По этому случаю.

Дед торопливо стянул фуражку и боком уселся к столу.

– Мы вот про любовь гутарим.

– А-а... это дело, - вздохнул дед.
– Перцовая-то из самогона, что у Макарихи брала?

– Угадали, - смеялась Фроська, наливая ему перцовки.
– Вы, дедушка Антип, за версту, поди, чуете?

– Ешь тя клоп, - оживился старик.
– Перепробовал всякую. А Макариха в этом деле стратег. Вот когда шибанул англицкий танк...

– Выпьем сперва. Гость-то устал с дороги, - перебила Фроська, глядя на Андрея.

– Меня Андреем Николаевичем зовут, - сказал он.

– А я все попытать хотела, да стеснение брало. Ну и со знакомством.

Дед Антип взял рюмку, и лицо его сразу обрело торжественность.

– Чтоб с войны повертались. Дюже оно... это... Ну, чтоб!

– Уж повертайтесь!
– вздохнула Фроська, глядя на Андрея с какой-то затаенной тревогой, изогнув брови.

Андрей выпил, едва не задохнувшись от крепости перцовки. А молодая хозяйка опять с тревогой поглядела на него.

– Ну и присуха ты, Фроська, - засмеялся Антип, ладонью вытирая губы. Война ж, она это... Когда я англицкую танку шибанул, до этого осьмнадцать станичников из нее побили.

– А ране сказывали - двоих.

– Клади в ухо, что ныне говорю, - притопнул валенком дед.
– Ползет, значит, вроде огромадной лягушки. И косит пулеметами. А чем взять ее?

Он взял налитую опять Фроськой рюмку и опрокинул в мохнатый рот.