Чтение онлайн

– Изучи, - сказал Шор Волкову.
– И надо переодеваться.

Спустя десять минут Волков стал сержантом Иваном Локтевым, а Шор красноармейцем Иваном Гусевым, награжденным медалью. Справки подтверждали, что оба выписаны из госпиталя и направлены в часть с довольствием на три дня.

Чардынцев суетился, помогая им одеться, затем, пообещав на дорогу бутылку спирта ушел вниз.

– У тебя, Иван, - сказал Шор, - опасное заблуждение. Хочешь, чтобы дурак понял, как он глуп... Сейчас едем к Москве. Тут патрули меняются как раз.

Младшего лейтенанта с язвой не встретим.

На платформе дачной станции было мало людей.

Электричку ожидали несколько рабочих, стоял раненый летчик, неловко держа костыли, прохаживался капитан в сопровождении двух бойцов. И еще Волков увидел Комзева, одетого в измызганную шинель, с вещевым мешком за плечами. Он дремал оидя, вытянув ноги. Капитан сразу направился к ним.

– Откуда?.. Документы!

– Из госпиталя, - объяснил Волков.

Мельком посмотрев их документы, капитан сказал:

– Та-ак... В запасной полк направлены. А где болтаетесь?

Капитан был низенький, сытый, весь точно облизанный - ни морщинки на лице, ни складочки на шинели, затянутой портупеей.

– Тут одна зазноба живет, - начал оправдываться Шор.
– Повидаться хотелось.

Отругав за такое своеволие, граничащее с дезертирством, и пригрозив арестом, капитан сказал, что на их счастье здесь лейтенант, который тоже едет в запасной полк. Комзев будто сейчас проснулся, зевнул и вытер ладонью щеку.

– Возьмите этих разгильдяев, - приказал ему капитан.
– И документы заберите себе.

– Ладно, - согласился Комзев.
– Дальше фронта не убегут.

– На фронте обстановка тяжелая, - возмущался капитан, - а они зазнобу ищут. Этак на любой станции можно искать.

Он ушел, и Комзев рассмеялся:

– Во, черт горластый, поспать не дал.

– Тыловик, - угрюмо сказал Шор.
– Поди, каждую ночь у бабы ластится.

– Где воевали, хлопцы?
– спросил Комзев.

– На Западном фронте, - ответил Шор - 5-я армия.

– Рядом были. Я тоже из госпиталя, - взглянув на их справки, пояснил Комзев.
– Иван Локтев да Иван Гусев. Ясненько! Два Ивана. Забирайте свои бумаги...

Чайку бы теперь организовать.

– И покрепче найдем, - тихо сказал Шор.

– Да ну?
– оживился Комзев.
– Сразу видно, что фронтовики. Где раздобыли?

– Ко всему требуется умение, - неопределенно сказал Шор.

– Черти полосатые! В полку мне роту, наверное, дадут. Беру вас к себе, - заключил Комзев.

Довольный Шор незаметно подмигнул Волкову.

Складывалось все очень естественно. Не мог только Волков понять, как очутился здесь на станции Комзев.

И каким образом предугадал, что Шор направится сюда?

Лишь потом Волков узнал это. Женщина в синем платке оказалась догадливой и сделала то самое простое, чего не приходило ему в голову. Она издали наблюдала, куда пошли два странных рабочих, а потом уже стала звонить в Москву. Дачу Чардынцева взяли под наблюдение. Вокруг Малаховки усилили патрули.

Куда бы ни двинулись они, все равно бы их задержали и отвели на станцию к военному коменданту, где ждал Комзев.

XIX

Скинув пудовые от грязи сапоги, боец 4-й роты Маша Гэлицына устроилась на ворохе соломы. Под шинелями рядом спали Леночка и Наташа.

Второй день после месячных учений, заполненных изнурительными маршами, которые считались необходимыми для закалки бойцов, роты, заняв траншеи, отдыхали. Днем над траншеей кружились немецкие самолеты-разведчики. По липкой, засасывающей ноги дороге шли беженцы, везли раненых.

В землянке был полумрак. Трепетал огонек коптилки, а вместе с ним как бы дрожали бревна наката.

Ротный санинструктор Полина, тридцатилетняя девушка с мешковатой фигурой, крупным носом и плоскими, будто отесанными скулами, без гимнастерки, в исподней солдатской рубахе сидела у дощатого стола, пришивая заплату к телогрейке. Тихонько вошла санитарка Симочка Светлова.

– Опять женихалась?
– вскинула голову Полина.
– Узды на тебя нет. Где это шастала?

– Здесь, в траншее, - ответила Симочка.

– У Ваньки-архитектора?

– Нет.

– Опять с другим?
– Как все ткачихи, Полина была немного глуховата и сразу переходила на крик.

– С другим, - вздохнула Симочка, облизывая губы маленьким, розовым, точно у котенка, языком и снимая шапку.

– Что же ты?
– всплеснула руками Полина - Да, вот.. Жалко мне их.

– Знаешь, чего из такой жалости получается?..

Больно ты ответная, девонька. Они это за версту чуют.

– Ничего такого и не было, - вздохнула опять Симочка.
– Захаркин говорит: "Посиди рядом". А крупа идет холодная. Накрылись мы плащ-палаткой...

– И Захаркин туда же, черт одноглазый!
– возмутилась Полина.
– Ух, дьявол... Надо, чтоб еще было?..

Тьфу! Все девчонки нормальные, а у тебя вроде кипит.

Глаза у Симочки темные, с поволокой, рот маленький, а вздернутый носик словно срезан к приподнятой губе. Зачесанные наискосок льняные волосы скрывали ее по-детски круглый висок. Она чуть картавила, словно подделываясь под говор детей. И что-то лукавое было в ее глазах. Но лукавить или даже капельку хитрить Симочка не умела. Ей просто было непонятно, что есть такое, о чем лучше умолчать. В свои двадцать четыре года она три раза побывала замужем, и ни один из трех не сумел понять ее удивительной, наивной откровенности В роте знали, что и сейчас она любит всех троих, пишет им аккуратно письма, волнуется, когда нет ответа. И еще вздыхает о матросе Феде, с которым ехала однажды на пароходе и который за шесть дней только поцеловал ей руку... Наташа считала ее дурочкой, а у Марго к ней иногда возникало такое чувство, какое испытываешь к обиженному ребенку. Полина же сразу как бы заменила ей мать.

– Наказание с тобой, - говорила Полина.
– Ужин в котелке. Поешь хоть... Ванька сахар тебе занес.

– Иван Данилыч хороший, - отозвалась Симочка.

– Все они хороши только издаля, - буркнула Полина.
– Ванька, наверное, десять раз женатый.

Московский зодчий Краснушкин - сорокадвухлетний язвительный человек, по близорукости не взятый в армию и назначенный здесь вторым номером к противотанковому ружью, где первым номером был старый художник, сам называл себя Ванькой-архитектором. Что-то особенное он разглядел в Симочке через толстые стекла своих очков. При ней он переставал язвить, вдруг робея, и, узнав, что она любит сладкое, отдавал ей пайковый сахар, то рассказывая, как у него болят зубы, то жалуясь на диабет.