Чтение онлайн

Симочка уселась напротив Полины.

– Захаркин, поди, лапал?
– строго взглянула на нее Полина - Кровушка взыгралась...

– Нет, - отвернувшись, проговорила Симочка.
– Рассказывал... В Барнауле его девушка ждет. Не писал он, что лицо поуродовано, и домой из госпиталя не заехал... А я говорю: если любовь, то все равно. И безглазый и безногий еще дороже.

Когда Симочка отворачивалась и свет коптилки не падал на ее лицо, начинали мягко, зеленовато светиться ее зрачки. Они всегда так светились у нее в темноте, вызывая удивление ополченцев.

– Тебе нужен степенный человек, а не вертихвост, - сказала Полина, откусывая нитку и любуясь заплаткой на ватнике.
– Я вот не спешу. Близко их, кобелей, не подпускаю. Это у них прием такой: разжалобить. Они знают, с какой стороны бабье сердце мягчает А потом хоп... и охнуть не успеешь. Три раза замуж ты ходила, а все будто ребенок.

Как всякая старая дева, Полина видела в мужчинах только неизбежное зло, с которым должны мириться, чтобы не быть одинокими.

– Я понимаю, - вздохнула Симочка.
– Только мне любопытно... Каждый, словно книга. Если не откроешь, то и не узнаешь, что там написано.

Стенки землянки дрогнули. Рокот пушек, казалось, исходил из глубины земли Полина вскинула голову, и на лице ее заметались тени.

– Что-то ныне шумят... Ложись-ка спать. А я чулки поштопаю. Чулки в сапогах как на огне горят.

– Когда я с Васей жила, - проговорила Симочка, - он из Москвы чулки привез. Тоненькие, как паутинка.

– Вася?. Это фотограф, что ли?

– Вася же артист.

– А-а, - кивнула Полина, - у тебя его актерка отбила...

– Полюбил он ее... Я с Васей познакомилась m фабрике. У нас вечер был, артисты приехали. Он меня сразу на танец позвал. А затем домой проводил Я тогда комнату от фабрики получила. И он говорит: "Хочешь быть несчастной, выходи за меня..." Мы хорошо жили. Потом вижу, он мучается. Как-то из-за пустяка разругалась.

– Дура ты, Симка. Ох, дура!
– возмутилась Полина.
– Я б его...

– Нет, - Симочка прижала ладони к щекам, - нет.

Он догадался лотом, что разругалась нарочно. Зашел ко мне, и такие у него глаза были виноватые... я неделю плакала. А потом узнала, что им негде жить. Комнату отдала.

– Юродивая ты!
– заключила Полина.
– И комнату отдала? Надо же...

Симочка не ответила. Она смотрела на огонь коптилки с тихой, грустной улыбкой. Марго натянула шинель на голову. Она думала о таинстве женщины.

Здесь, в траншее, стоило появиться любой из них, даже некрасивой Полине, как усталые бойцы сразу как-то оживлялись, находили задорный тон, старались услужить хоть в мелочи. И в глазах не было похоти, а какое-то удивление, словно вдруг обнаруживали то, чего не замечали раньше при мирной, благополучной жизни. Может быть, просто искали добрую теплоту, которая инстинктивно противостояла грубости и без которой жизнь делалась холоднее? Часто она замечала на себе взгляды лейтенанта Еськина, изучающие, тоскливые. Но говорил с ней лейтенант всегда сухо, подчеркнуто вежливо и как-то неприязненно. Думала она еще о Сережке Волкове, мысленно говорила ему то, о чем, будь он рядом, никогда бы не сказала и под угрозой смерти.

Снаружи кто-то дернул плащ-палатку, закрывавшую вход.

– Ну, кто там?
– испуганно крикнула Полина, заслоняя ватником некрасиво обвисшие под рубахой груДи.
– Чего надо?

– Тревога, - сказал приглушенный голос взводного командира Захаркина. По-быстрому собирайсь, ягодки-маслинки.

– Дьявол одноглазый, - ворчала Полина - Лезет еще. Вставайте, девочки!

– Что?
– подняла голову Наташа.

– Тревога, - сказала Марго.

– Ой... А я сон видела, будто мы на концерт идем.

Марго, натянув сапоги, вышла из землянки.

Ветер хлестал мокрым снегом. Непогода спаяла землю и небо темно-серой пеленой. В траншее мелькали бесформенные под плащ-палаткой фигуры, слышались недовольные голоса:

– Чего тревожат? Нудьга вон какая идет.

– Говорят, фронт прорван. Из батальона сообщили.

– Да ну? Отоспались, значит...

Вдоль бруствера, хлюпая по глине, шли три человека. На фоне рядов колючей проволоки они казались темными движущимися силуэтами.

– Эй, славяне. Командир где?

– А кто такие?

– Соседи.

К ним, прихрамывая, бежал Еськин в распахнутой телогрейке.

– Что за соседи? Откуда? Извините, товарищ майор. Я командир роты.

– А я командир соседнего батальона. Надо поговорить, лейтенант.

И они отошли в сторону. Двое присели у траншеи на корточки.

– Закурить есть, парень?

– Не курю, - сказала Марго.

– Батюшки!
– глаза его на узком лице весело блеснули.
– Думал, что солдат... Как же тебя зовут?

– Зовуткой.

– Да тут, ей-богу, цветник, - сказал он, увидев Натэшу, Леночку и Полину, тоже вышедших из землянки.
– Глядите, полковник...

Второй боец, в каске, с винтовкой, тихо спросил:

– Из Москвы, девушки?

– Военная тайна, - ответила Леиочка.

– Елки-моталки, - засмеялся первый.
– Таинственные незнакомки в окопах и позади Россия. Защитим ее грудью. А?

– Перестаньте, Сазонов, - хмуро бросил второй.

– Он еще не бит, - сказала Наташа.

– Еще как бит! Да я из рода нетонущих, негорящих... Хочешь, на счастье поцелую?

Лишь теперь Марго заметила под его каской бинт.

– Ну-ка, целовальник, мотай отсюда!
– сказала Полина.
– Знаем вас.

– И с ними дядька Черномор, - веселился боец.
– Ай-яй-яй!..
– Он губами изобразил звуки струн гитары, тонко, по-женски, чуть слышно пропел:

Милый мой, на тебя я в обиде:

Ты меня целовал при луне.

А потом.. Кха, гм!

– Дурак, - равнодушно отозвалась Леночка.

Кто-то поодаль засмеялся.

– Веселые соседи у нас.

Низкорослый майор в это время уже громко объяснял Еськину:

– Займем траншеи впереди, левее. И отходить не будем. Такой приказ. Он еще что-то сказал, понизив голос, указывая рукой на высотки, куда двигалась неясной массой колонна пехоты и сливалась там с землей.

– Я надеюсь, лейтенант, - проговорил майор, затем оглянулся и сказал ждавшим его бойцам: - Двинулись.

Они ушли, а Еськин, подозвав сержанта Захаркина, велел установить на фланге противотанковое ружье.

– Танки по лощинке могут зайти, - добавил он.