Чтение онлайн

Луна точно разрумянилась от сухого мороза. В синеватом густом сумраке по обе стороны дороги выступали заснеженные березы и сосны. И как бы от скрипа тысяч валенок, сапог, звяканья оружия, криков и тяжелого дыхания людей с ветвей, неторопливо кружась мягкими, искристыми хлопьями, падал снег.

Маша Галицына и Леночка ехали на двуколке, груженной ротным имуществом. Держась за борт двуколки, вразвалку шагал новый командир их роты лейтенант Зуев.

– Но-о, мила-аи!
– ласково покрикивал, шевеля вожжами, боец Кутейкин, одетый в зеленую английскую шинель. Концы его ушанки торчали в стороны, будто у насторожившегося щенка. Рот, запрятанный между толстым носом и широким подбородком, всегда был открыт: Кутейкин либо рассказывал что-то, либо напевал.

– Эхма!.. Еще две коняки пристали, - выговорил он и закричал ездовому: - Чего бьешь? Чего лошаденок-то? Лошадь газеты не читает, ей сена дай. Как слезу да тебя отстегаю. Энтропию из души вон!

– А ты не матерись, - буркнул ездовой, однако перестал стегать коней Генерал какой нашелся.

– Уговорил, - сказал Зуев.
– Научным термином.

Ты не из профессоров, Кутейкин?

– А-а, - повернул тот голову.
– У нас был животновод и по-научному держать скотину выдумал. Корма заготовили мало, а три раза в день коровенок хворостинами секли. Энтропию, по слову животновода, из них выгоняли. Как час битья подходит, все, точно сытые, на веревках рвутся. Очень дивились мужики. Ну а бабы не утерпели: животновода рядном накрыли, в стойло завели, оголили что полагается и хворостиной тем же манером. И такое в ем боевое волнение произошло, что, как пустили, он без передыха шестнадцать верст до города бег.

– Ты еще что-нибудь расскажи, - смеялся Зуев.
– Не мерзнете, девушки?

Лейтенант вроде спрашивал обеих, но глядел только на Леночку.

– Я замерзла, - сказала Леночка и соскочила, опираясь на его руку.

Зуев был среднего роста, плечистый и какой-то весь открытий, словно устроенный так, чтобы другие непременно видели насквозь и понимали его широкую натуру, а уж если не поймут, то здесь не его вина. Он казался медлительным, экономным в движениях и старше своих двадцати пяти лет. Роту Зуев принял десять дней назад. И тогда же боец Щукин, ездивший в деревню ковать ротных лошадей, поменял валенки на самогон Все с любопытством ждали, как отнесется к этому новый командир. Бывший в окружениях, награжденный медалью, Щукин с иронией глядел на лейтенанта, только что выпущенного из училища, и как бы спрашивал: "Ну, чем ты меня испугаешь? Очень интересуюсь, чем испугать можно человека, ходившего со смертью в обнимку".

– Дисциплины нет, - сказал ему Зуев.
– Плохо.

– А смирные в тылу ценятся, - ехидно ответил Щукин.
– У фронтовиков другое. Где что подходящее...

Если вот железо, так не согнешь.

Он вынул из кармана шинели подкову. Зуев усмехнулся, взял подкову обеими руками. На шее лейтенанта вздулись темные петли, а короткий, прямой нос чуть побелел, и подкова начала разгибаться, затем хрупнула, сломалась.

– Дерьмовое железо, - сказал Зуев, отдавая половинки.
– Чтобы валенки были!

Где нашел Щукин валенки, осталось тайной, но спустя час он показал их лейтенанту.

– А теперь, - невозмутимо сказал ему Зуев, - отстоишь два наряда. Иначе замерз бы в ботинках на посту.

Как-то сразу все осознали, что явился хозяин и рота находится в его крепких руках. При формировании отчислили художника Родинова, других пожилых бойцов направили в тыл. Марго и Леночка остались, но уже как ротные санитарки, пройдя пятидневные курсы и получив звания младших военфельдшеров. Теперь в петлицах у них было по два треугольника.

Шагая рядом с Зуевым, Леночка поеживалась, терла щеки.

– Вся замерзла. У вас есть табак?
– спросила она.
– Говорят, курево согревает

– Эх-ха, - сказал Кутейкин.
– Травятся дымом люди, а пошто - неведомо.

– Вы, Кутейкин, из староверов?
– усмехнулась Леночка.

– Не состою Я кругом беспартийный, - ответил Кутейкин.
– И все чего? Как выпью, то зараз другим человеком сделаюсь. А другому тоже выпить хочется.

Компания уже готова... Обратно в себя без порток, извиняйте, возвращался...

– Так закурим, военфельдшер?
– смеялся лейтенант.

– Закурим, - решительно кивнула Леночка.

После того как увезли тяжелораненую Наташу, она стала еще серьезнее, почти не улыбалась. Излом бровей обозначился резче, и часто в глазах появлялось странное, мимолетное, необъяснимое выражение. Марго не знала, что такое выражение бывает и у нее - оно присуще фронтовикам, испытавшим близость смерти, знающим краткость бытия.

С удивлением наблюдала Марго, как, взяв обрывок газеты и подражая Зуеву, Леночка деловито скрутила цигарку.

– У кого есть огонь?
– спросил Зуев.

И тут же около Леночки вырос Щукин. Из вещевого мешка у него торчала обмотанная портянкой гитара.

Скрывая в ладонях немецкую зажигалку, он дал прикурить.

– Баловство это, - ворчал Кутейкин.
– Право слово, баловство. Дочку бы вожжой отстегал.

Леночка закашлялась от махорочного дыма, и на ее глазах выступили слезы.

– Оставь докурить, военфельдшер, - сказал Щукин.

Горбоносый, со смуглым лицом, носивший каску, чуть сдвинув на лоб и завернув края подшлемника, он при всяком удобном случае оказывался рядом с ней.

Между ним и лейтенантом шло незаметное соперничество: он словно бросал Зуеву молчаливый вызов: "Хоть и командир ты, и подковы ломаешь, но в этом деле еще увидим, чей перевес". И Леночка поглядывала на него с явным интересом.

– .. Под Ярцево мы тоже лесом шли. Выходим, а кругом немцы...

С каждым словом изо рта Щукина вырывались сизые клубочки пара, брови его лохматил иней - И что же?
– спросил Зуев.

– Полсотни человек осталось на месте. Ротный драпанул зайцем...

Леночка опять раскашлялась и передала цигарку Щукину. Тот сразу долгой затяжкой почти высосал окурок.

– Командирский табачок. Легкий.

Медленно таял ночной сумрак. И вся колонна точно редела, удлинялась. Передние роты выходили из леса на открытое место, где было светлее и легкой наволочью крутилась метель. Темная качающаяся линия пехоты точно рассекала белую завесу.

Вдоль опушки леса горбились брезентовые палатки с нашитыми красными крестами, стояли повозки, на снегу валялись окровавленные бинты.

– Гляди, - приподнялся на облучке Кутейкин.
– Санбат вроде?

У дороги несколько санитаров закидывали братскую могилу. Около костра между большими елями грелись легкораненые, какие-то прозрачные в синих тенях зимнего утра. А дальше, на поле, извилистой лентой копошились тысячи людей.

– Вот те и фронт, - вертел головой Кутейкин.
– Бабы траншеи роют. И позади роют, и тут. Ну, дела.

Баб-то сколько, поболе, чем войска. И-их!

Навстречу ехала санитарная двуколка, в которой лежали раненые. Один из них приподнял голову. Марлевая повязка закрыла часть лица, на синей щеке бурыми сосульками смерзлась кровь.