Чтение онлайн

– Зуев так говорил?

– Нет. Он хотел наоборот... хотел, чтобы у нас после войны была свадьба, чтобы кричали "горько". И он бы тогда первый раз меня поцеловал. Он ведь агроном.

У них на Дону много садов, и свадьбы устраивают в саду, когда цветут яблони. А я вспомнила Наташу.

– Но ты... Ведь это...
– начала Марго и закусила губу.

Они помолчали немного.

– Идем печеную картошку есть, - сказала Марго.

– Идем, - улыбнулась Леночка, оглядываясь на Зуева, который еще разговаривал с артиллеристом, и в ее улыбке чувствовалась затаенная нежная грусть.
– Печеная картошка - сила. Да?

XII

Щукин и Кутейкин устроились за обрушенной трубой. В горячей золе от сгоревшей хаты пеклась картошка. На камельке широкой русской печи стояли бутылки с зажигательной противотанковой смесью. Кутейкин держал одной рукой котелок, а другой противогазную коробку над ним. Щукин лил зажигательную смесь из бутылки, и через противогазные фильтры осветленная жидкость стекала в котелок.

– Что вы делаете?
– удивленно спросила Марго.

– Сейчас испробуем, - ответил Кутейкин. Он тряхнул противогазную коробку, отложил ее и обеими руками взял котелок.
– Ну, господи благослови!

Кутейкин отпил глоток синеватой жидкости, затем еще. Глаза его выпучились, каска сползла на лоб.

– У-ух... Вроде первака. Чистый денатур. Опричастился. Мать честная!

– И как?
– поинтересовалась Леночка.

– В самый раз. До печенки достает. Это ж надо выдумать. И против танки можно, и для успокоения души... Немец бы в жисть не сообразил такого.

В той стороне, где находились немцы, приятный баритон запел: "Мо-оскау моя..."

Та-тата, - протрещал немецкий пулемет, как бы аккомпанируя в удивительно точном ритме, а пули высвистами растянули эту мелодию над трубой.

– Гляди-ка, поют, - сказал Кутейкин, приноравливаясь еще выпить. Но Щукин отобрал у него котелок:

– Дорвался... Хлебнешь, военфельдшер?

– Нет уж!
– ответила Марго.

– А то бы согрелась.
– Щукин допил жидкость, поморщился, выковырнул из золы печеную картофелину.
– Ух, черт! Два раза, говорил тебе, надо фильтровать. Серой еще отдает.

– Как наши деды бают, - засмеялся Кутейкин.
– У солдата на войне бывает два выхода: либо живой останется, либо убьют. Если убьют - опять два выхода: либо в рай попадет, либо в ад. И в аду два выхода:

либо черт солдата съест, либо солдат черта...

– Ну а если черт?
– спросил Щукин.

– Вот из черта будет один выход, как у этой серы из нас.

Щукин усмехнулся, покидал в ладонях горячую картофелину, отдал ее Марго. На Леночку он почему-то даже не смотрел.

– А у некоторых и на войне третий выход бывает, - сказал он.

– Это как?
– удивился Кутейкин.

– Под крылышко лейтенанта. Раз - и в дамках, - ответил Щукин.

– А-а, - Кутейкин смущенно наклонил голову, отковыривая запекшуюся картофельную шелуху. Щукин теперь в упор глядел на Леночку.

"Они все знают, - догадалась Марго по злому, насмешливому блеску в его глазах.
– Я не знала еще, а они знали. Сейчас Ленка даст ему оплеуху".

Но Леночка как-то беззащитно улыбнулась и вздохнула.

– Понимаете, ребята, - сказала она.
– Люблю его.

Что же делать?

Щукин, ждавший совсем другого, растерянно заморгал веками.

– Что же делать?
– повторила Леночка.
– Если так...

– Уж тут ничего не сделаешь, - закивал ей Кутейкин.
– Уж тут... Любовь, она как война. Дезертиров не жалует. И другим соваться нечего. Она другим непонятная. Другие токо мусору нанесут. Это уж так.

– Дайте закурить, - попросила Леночка.

– Еще и курить?.. Дыму-то напущено, что неба не видать. Ты горяченькой поешь, - сказал Кутейкин.

Щукин молча вытащил кисет, протянул его Леногтке.

– А вы, Кутейкин, женаты?
– спросила Леночка.

– Вдовый. Десять годков уже неприкаянный.

– Кому же письма строчишь?
– удивился Щукин.
– По нескольку штук в день...

– Разным, - смущенно кашлянул тот.
– Одиноких теперь много. В газетке вычитаю: доярка или на заводе работает. И пишу, что есть на свете боец Егор Матвеич Кутейкин, тоже одинокий.

– Эх, Егорий-мученик, - рассмеялся Щукин.

– Мне-то пажить невелика, - сказал Кутейкин.
– И почта казенная, без марок. А им вдовью тоску легче нести. Отойдет война, если не убьют, поеду гостевать.

– Вот охламон, - покрутил головой Щукин.
– Сколько баб заневестишь.

– Не то, - вздохнул Кутейкин.
– Без мужних рук хозяйство теперь валится. Я ж плотник. И по сапожному делу могу. Где крышу обладить надо, где еще что.

Леночка прикрыла глаза. Марго вдруг заметила, что от уголков губ ее тянутся, будто легкая осенняя паутинка, морщинки, невидимые раньше.

– Обкрутят, - сказал Щукин.
– Бабы обкрутят враз.

– Да оно как... Женщины бывают хороши по всем статьям, а вспомню Марьюшку, и нет душевного согласия. Тихая она была, вроде незаметная. И засватал ее по пьяному делу. Дружок мой свадьбу играл, ну и заспорили. Я говорю, бабы все одинаковые. Которую первую на улице встречу, та и будет моей. Вывалились гурьбой на улицу, и Марьюшка тут, босая, расхристанная, да еще с тряпкой в руке. А куда ж деваться?.. Прожил три года. Я в себе обиженность имел, что ее тогда как раз на улицу вынесло. Чуть не по мне до крика распалялся. Она сидит в уголке и тихо плачет. Ласковости к ней не допускал, а теперь бы... Эх, да не вернешь. Застудилась она и слегла. Говорит мне вдруг:

"Ты, Егорушка, женись быстрей. Кто тебя, пьяного, домой сведет и рассолом отпоит?.. А в тот день, как засватал, я полы в хате мыла. Подружка забегла и сказала про ваш спор. Вот я и выскочила босая. Любила тебя..."

Померла тихо, незаметно. А я десять лет к водке боле не прикасался. Человек-то своей радости не видит, пока не отымут у него...

Длинная пулеметная очередь хлестнула в трубу.

– Рус, ходи!
– прокричал немец.
– Ходи, иван!

– Это по кому-то бьют, - сказал Щукин, приподнимаясь.
– Точно. Младший лейтенант идет.

Через обгорелые бревна прыгнул Стрельбицкий, тяжело, с хрипом в легких дыша, упал на колени. А глаза, обычно равнодушные, теперь сияли мальчишеским удовольствием.

– Заметили, дьяволы. Я бегу, а он чешет из пулемета. Бегу, а он чешет. И мимо...

– Вы бы кругом обошли, - посоветовал Щукин.

– Далеко. Нет время. Сколько вас тут?

– Он, да я, да мы с ним, - ответил Щукин.
– И санчасть при нас. Бери картошку, младший лейтенант.

– Значит, вас двое?
– уточнил Стрельбицкий, обчищая тонкими пальцами бурую золу с картофелины.
– Этот пулемет мешает. По красной ракете надо его убрать, лучше гранатами.