Чтение онлайн

Густав тихонько отошел.

– У них идет семейный разговор, - сказал он Пауле.
– И я не рискнул мешать. "Наверное, - усмехнулся он про себя, вспомнив разговоры Оскара, любые теории можно понять, если знаешь, из чего они рождаются..."

– Проводи меня до автобуса, - сказала Паула.

– Только?.. Завтра у меня последний день отпуска.

– Уже поздно, Густав, - неопределенно сказала она.
– Если захочется... напиши мне письмо.

XXIV

Автобус уехал, и Густав остался на набережной Роланд-Уфер. Здесь гуляло много людей, слышался в темноте игривый женский смех, приглушенный цокот каблуков, шелест юбок.

"Третий день отпуска кончился, - думал он, - и завтра уезжать. Я просто шляпа... А Оскару, видно, приходится носить рога".

Он подошел к парапету и облокотился, глядя на угольно-черную воду. С тихим плеском бились о гранит невидимые волны. Шпрее источала запахи сырого камня, мазута и фыркала, как старая рабочая лошадь.

Та река, где прошло детство, имеет особый, неповторимый шум, будто меряющий время жизни человека.

"Река и напоминает жизнь, - думал Густав.
– Когда стремительно несется и подмывает берега, то в нее обрушивается много ила, мусора, но если запрудить, сделать течение слабым, то все обрастет гнилой болотной травой. Этого не хочет знать отец. К старости люди боятся перемен..."

В трех шагах остановилась девушка лет семнадцати У нее была плоская фигурка, сужавшееся к подбородку лицо, вздернутый носик. Бахрома платья на бедрах делала их шире, а туфли на высоком каблуке удлиняли ноги.

Она тоже глядела на реку. Затем взгляд скользнул по лицу унтер-офицера.

– Хороший вечерок, - сказал Густав.

– Д-а-а...
– растягивая голосом звуки, согласилась она.
– И уточнила: Если не прилетят самолеты.

Что-то неуловимое в ее тоне заставило Густава внимательнее посмотреть на нее.

– Ерунда... Самолеты не испортят вечер.

– Вы очень храбрый, наверное, - проговорила она.

– Постоянно храбрых людей, - усмехнулся ГуCTaBj - не бывает, как не бывает и законченных дураков. Решают все обстоятельства. У меня трехдневный отпуск. Два дня слушал нравоучения отца. Завтра ехать... Что же припомнить, когда буду снова на фронте? Лишь этот вечер, темную Шпрее и милые глаза незнакомой девушки.

Он инстинктивно нащупал точный ход. Ее глаза вспыхнули живым, откровенным сочувствием.

– И меня отец постоянно учит, будто я маленькая.

– Да, старики консервативны, - вздохнул Густав.
– На старых чердаках всегда много хлама.

Она тихо рассмеялась. Напряженность первой встречи сразу исчезла. Густав придвинулся к ней.

– Мое имя Элона, - сказала она.

Через минуту они болтали, точно давние знакомые.

Элона объяснила, что возвращается из спортзала и учится в театральной школе, а отец у нее чиновник министерства пропаганды. Густав рассказывал фронтовые анекдоты, которые смешили ее до слез.

– Мне давно хотелось познакомиться с настоящим фронтовиком, - заметила она.
– Жаль, уедете.

– Опять в Россию, - подтвердил Густав.
– И у нас еще целый вечер.

– Это и много и мало, - проговорила Элона.
– Отец никак не хочет понять, что теперь другой век.

– М-да, - неопределенно сказал Густав, разглядывая ее шею.
– На фронте иногда час равен целой жизни.

Ничего нельзя терять. Жизнь ведь измеряется не годами, а теми ощущениями, которые испытываешь. Само по себе время ничего не стоит.

Видимо, Элона совсем не ждала такого глубокомыслия от унтер-офицера и заинтригованно вскинула брови.

– Немного погуляем?
– сказала она.
– Если вы хотите... Около моего дома сквер. Я люблю там гулять.

Ночной Берлин шумел музыкой летних ресторанов, гудками автомобилей, звяканьем трамваев. Будто дырявым покрывалом, темнота укутала город, и в прорехах обрисовывались то ажурный силуэт кирхи, то неуклюже-мрачный прямоугольник здания нового стиля.

Им попадались фланирующие юнцы с девчонками, на затемненных бульварах шумели толпы людей. А сквер у дома Элоны был тихим, с густыми, разросшимися кустами акаций. Таинственные шорохи доносились из кустов.

– Утром я здесь видела скамеечку, - шепотом объяснила Элона. Перетащили, наверное...

Густав молча притянул ее к себе. Тело Элоны оказалось упругим, как зеленое яблоко. Он чувствовал трепет ее худеньких бедер... Неожиданно донесся сигнал тревоги Элона испуганно вскрикнула.

– Ну дьявольщина, - пробормотал Густав.
– Черт их как раз несет, этих англичан...

Он теснее прижал к себе девушку. В кустах замелькали тени, послышались голоса:

– Марта, скорее... В бомбоубежище...

– Туфля моя...

– А, черт! Куда она делась? Вот!.. Скорее!

– Бомбоубежище под нашим домом, - шептала Элона.

– Только идиоты лезут в подвал, - сказал Густав.
– Дом обрушится - и конец.

– Я боюсь...

– Это глупый страх. Надо лишь побороть его. Во всем так... Ну, как первый поцелуй. Я же не первым тебя целую?

– А если кинут бомбу?

– Самое надежное место здесь, - уверял Густав.
– Бомбы не кидают в парки. Имеются определенные цели.

– О, Густав... Нет... И здесь нет скамьи...

– Ерунда. Мы устроимся лучше, - он снял куртку, расстелил ее на траве.
– Да так и безопаснее.

Элона увидела пластырь, которым залепили рану.

– Что это, Густав?

– Русский осколок... Ерунда!

– Ты ранен и молчал?
– Элона податливо, как бы вдруг обессилев, припала к нему.
– О Густав... какой ты сильный!..

Закрыв ей губы долгим поцелуем, он увлек ее вниз...

– Ой, - резко дернулась Элона, - мне больно!

– Где?

Оказалось, что колодка медали углом впилась ей в бок.

– Это почти боевое ранение, - утешал Густав, думая про себя: "Черт бы забрал эту медаль!"

Когда Элона снова обхватила руками его шею, поблизости шаркнули в траве чьи-то ноги. Густав задрожал от ярости. Он приподнялся, увидел невысокого человека с тростью.

– Убирайся, идиот!
– проговорил он.

– Что?

– Исчезни, кретин с мозгами осла!
– прорычал Густав.

– Хулиган!
– взвизгнул тот, стараясь разглядеть, кто лежит на земле. Элона съежилась, подобрав ноги.