Чтение онлайн

— Мама! — обливаясь кровью, прохрипел бедолага. — Бифштексы сгорят! — И поспешно ретировался на кухню…

Отбиваясь от наседавших на него братков, Калян схватил подвернувшуюся под руку бутылку «Отличной» и с размаху огрел ею по мордам неосторожно подошедшего ближе остальных противника. Тот со стоном рухнул на пол. Остальные в страхе отступили. В углу возле стены двое озверевших громил пытались вытолкнуть в разбитое окно упиравшегося изо всех сил Санька.

Взорам прибежавших с улицы на зов перепуганного швейцара спиртдружинников предстала картина ужасного разгрома. Всюду валялись обломки мебели, осколки разбитых вдребезги венских зеркал, разодранные скатерти, растоптанные скрипки и контрабасы. По залитому кровью и коньяком заблеванному полу ползали избитые до посинения бритые мордовороты в пиджаках с засунутыми в разные интересные места вилками и мобилами.

Посреди зала на столе стоял страшный черноволосый человек в разодранной в клочья гимнастерке, в галифе и в красных калошах. Яростно отбрыкиваясь ногами от нападавших на него врагов и размахивая над головой зажатой в руке гранатой, он орал во все горло пьяным срывающимся голосом:

— Назад! Назад, суки вербованные! Всех положу, твари бездарные, кому сказано?!

Отвлекшись на робкий писк милицейского свистка, человек в красных калошах потерял равновесие и, судорожно хватаясь руками за воздух, с криком «А, рожи ментовские! Пидоры!..» свалился под стол. Выблевав на пол перемешанные с салатом из свежих огурцов плохо переваренные крабовые палочки, он мгновенно уснул беспробудным пьяным сном в сделанной им самим блевотной луже.

Ловко орудуя кулаками и дубинками, дружинники принялись растаскивать дебоширов. Никак не желавший утихомириться Сергей успел напоследок надеть на голову одному из усмирителей сорванный со стены большой портрет в резной позолоченной раме. Другого, надевавшего на спящего Чопика наручники, укусил за ухо и, обозвав скотиной, пообещал уволить с работы. После чего потребовал отпустить его подобру-поздорову и, ссылаясь на свои «офигенские связи в СРКО», грозился показать всем кузькину мать, но был схвачен, связан и покусан в отместку чуть было не уволенным им стражем порядка.

На этом инцидент исчерпал себя: погромщиков доставили в соседнее отделение, запротоколировали и поместили в КПЗ для вытрезвления.

***

— Что вы можете сказать в свое оправдание? — в полумраке большого с узкими зарешеченными окнами зала голос судьи звучал гулко и устрашающе.

— Ничего, — переминаясь с ноги на ногу, выдавил из себя Чопик и опустил глаза.

Сказать действительно было нечего. Семь дней шло следствие по делу о пьяной драке в «Красной Тропиканке». Собравшийся два часа назад на заседание народный военно-полевой спирттрибунал признал пятерых проходящих по делу подсудимых виновными по всем пунктам предъявленного им обвинения: нанесение тяжких телесных повреждений, порча государственного имущества, сопротивление сотрудникам милиции при исполнении, незаконное хранение взрывчатых веществ, антисоветская, антиалкогольная агитация и попытка изнасилования.

Ермаков не стал оправдываться. Признав себя виновным и отказавшись от помощи общественного защитника, он с нетерпением ожидал завершения судебного разбирательства. Страха перед наказанием не было. Что заработал — то и получил. В голове вертелись слова навестившего его в камере перед судом генерала Ненашева.

— Ты герой! — говорил тот, укоризненно глядя на него из-под нависших густых бровей. — У тебя, как у всякого храброго человека, есть завистники и недоброжелатели. Я, конечно, не оправдываю твоего безобразного поведения, но скажу тебе прямо, без обиняков: есть люди, которым такие, как ты, мужики — что кость в горле. Сами, как говорится, не в шубе рукав — ни украсть, ни посторожить, вот они и гадят под себя и на себя. Ты уж меня извини — ничем тебе помочь не могу — сам в заднице! Просил за тебя везде где только мог, заслуги твои учтут, но дешево отделаться не надейся — не получится!..

Слова Ненашева не выходили у него из головы. Надо же было так вляпаться. И из-за чего?! Все Санек виноват! Черт его дернул с этими танцами!

— Я правда не хотел! — плаксивый ноющий голос Жирабаса вывел Ермакова из задумчивости.

— Хорошо. Но вы признаете, что съели двадцать банок тушенки по восемьдесят тысяч рублей каждая? — судья выжидательно уставился на жалобно хныкавшего обжору.

— Признаю, — подтвердил тот, глотая слезы, — двадцать одну.

— Тем более! — кивнул головой судья. — И общей стоимостью… — Он Достал из портфеля калькулятор и погрузился в вычисления. — …общей стоимостью один миллион шестьсот восемьдесят тысяч рублей. Это при том, что в отделении у вас изъято во время обыска всего тридцать две тысячи рублей сорок пять копеек. На всех…

— Я на парикмахера потратился, — снова захныкал Жирабас, — и на трамвай еще, мороженное там…

— А где вы намерены были взять недостающие… — судья снова прервался, чтобы произвести необходимые вычисления — …один миллион шестьсот сорок семь тысяч девятьсот девяносто девять рублей пятьдесят пять копеек?

— Не знаю, — закуксился пуще прежнего Жирик. — Я не хотел!

— А вы! — обратился председатель к сидевшему слева от Жирабаса Каляну. — Зачем разбили о голову гражданина Бритозадова бутылку «Отличной»?! Что вы хотели показать этим чудовищным актом вандализма?

— Она почти пустая была! — глухо отозвался ощетинившийся, словно еж, Калян. — А хотел я ему показать где раки зимуют. А то совсем оборзел: прет на меня и вилкой в лицо тычет. Вот я ему и влепил, чтобы он успокоился.

— Вы ведь прекрасно знаете, что у нашего человека в жизни есть три основополагающие ценности: советская спиртолитическая Родина, беззаветный ленинский ЦК и бутылка водки! — назидательно внушал председатель. — Вы посягнули на самое дорогое — на русскую, чистую, сорокаградусную водку! Вы понимаете, что вашему преступлению нет оправдания?!

— Она была почти пустая, — насупившись еще больше, процедил сквозь зубы подсудимый. — Чего было под рукой, то и схватил! А вину свою признаю частично, потому как выпимши был и не разглядел сгоряча!

Вслед за Каляном судья принялся песочить вусмерть перепуганного Серегу (Санек, как старый, матерый рецидивист от дачи показаний отказался, вины своей не признал и заявил об отводе состава суда в связи с предвзятым отношением последнего к его в прошлом уголовной личности).

— Скажите, зачем вы порвали портрет председателя правительства рабоче-крестьянской опохмелки, великого вождя и учителя, отца всех времен и народов товарища Губанова? — допытывался у дрожащего от страха Колесова дотошный служитель Фемиды. — Может быть, таким образом вы хотели выразить свое несогласие с проводимой правительством и нашим любимым ленинским ЦК политической линией, направленной на интеграцию всех здоровых сил в борьбе с гидрой антинародных реформ и грабительской приватизации на основе принципов нового бесклассового наркозависимого общества?!

— Нет, не хотел, — слабым от волнения голосом парировал Сергей. — Я был пьян, и портрет у меня в руках оказался случайно. Я хотел его поправить, потому что он криво висел, а тут подсунулся этот гражданин и порвал холст, пробив его своей головой. А я даже не знал, что это портрет великого вождя и учителя товарища Губанова. Да если б я знал, да я бы тогда…

— Скажите! — бесцеремонно перебил его служитель Фемиды. — Вы состоите в партии анархистов-спиртпофигистов?

— Нет! — уверенно ответил политрук, с трудом подавляя противную дрожь в руках и ногах. — Я член Спиртолитической партии. У меня два года партийного стажа!

— И тем не менее вы не согласны с проводимыми в жизнь решениями Седьмого съезда партии и Тринадцатого Пленума ЦК и при помощи этого террористического акта, выразившегося в уничтожении портрета вождя Всемирной спиртолитической революции товарища Губанова, решили заявить свой протест? — пытал растерянного и отчаявшегося в спасении Серегу хитрый председатель трибунала.

— Нет! — продолжал отнекиваться тот. — Я к оппозиционным фракциям никогда не принадлежал и всегда придерживался генеральной линии партии! А портрет этот гражданин случайно головой проткнул. Но он не хотел, его сзади толкнул кто-то, вот он и угодил.