Всемирная спиртолитическая
Шрифт:
До сих пор бойцам не выдали никакого оружия. Каждый дерется тем, что сам добудет в бою: кто саперной лопаткой, а кто и вовсе обломком кирпича или осколком стекла. Дерутся его люди геройски, не щадя жизни искупают свои грехи перед ЦК и трудовым народом. Но надолго ли хватит голого энтузиазма, если нет ничего, даже элементарного винтаря, когда на весь батальон из оружия один-единственный Чопиков командирский наган!..
Вяло постукивают колеса, мерно покачивается вагон, катится в ночную морозную пустоту усталый, заспанный поезд, убаюкивая зарывшихся в гнилую плесневелую солому людей…
Мысли путаются в голове. Теряются в пестрой круговерти цветных картинок пьяного полусна. Думать не хочется. Зевнув, Чопик переворачивается на другой бок и, поплотнее укутавшись в драный полушубок, засыпает под смачный плеск дерьма в параше…
— Саня, слышь-ка, я стихотворение сочинил! — веселый, немного заспанный голос Сергея трескучим фальцетом разрезает серую противную хмурь раннего зимнего утра.
— Давай трави! — с ухмылкой подхватывает Санек, свешивая с верхней полки босые, покрытые грязной коркой ноги. — Заценим!
Обрадованный таким вниманием, политрук встает в позу оратора, собравшегося произнести зажигательную пафосную речь, и, вытянув вперед левую руку, а правую прижав к груди, начинает декламировать вполголоса:
Вечер. Колхозное поле.
Морду щекочет мороз.
Господи Боже! Доколе?! —
Тачка, лопата, навоз.
Проснувшийся комбат надевает полушубок, поправляет портупею и, хлебнув из чайника немного спирта, идет умываться.
Ветер гудит заунывно.
Холод дерет до костей.
Хочется пить непрерывно,
Хочется трахать блядей.
— А че, нормально! — Саня бесцеремонно перебивает оратора, спеша высказать свое авторитетное мнение. — Очень жизненно!
Польщенный автор продолжает свою декламацию с удвоенной энергией. Калян подшивает валенки, возясь с дратвой, примостившийся в углу напротив Жирабас приканчивает последнюю банку тушенки из дневного ротного бичпайка.
Умывшись и причесавшись, Чопик спрыгивает из вагона на насыпь и быстрым шагом направляется в хвост состава — к штабному вагону, краем уха успевая дослушать конец «очень жизненного» стихотворения:
Плачут коровы за фермой —
Нечего, бедным, пожрать.
Надо отсюда, наверно,
Когти по-быстрому рвать.
Последние слова покрывают жидкие аплодисменты немногочисленной публики.
Пройдясь немного вдоль полотна, Ермаков останавливается, чтобы закурить и оглядеться по сторонам. Хмурые жирные тучи низко нависли над самой землей и лениво сыплют мелкими снежными хлопьями. На сотни метров вокруг — белое, заснеженное, совсем как у Сереги в стихотворении, утыканное голыми ивовыми прутьями и тощими стволами телеграфных столбов, мертвое, невозмутимо спокойное, дикое поле.
Тревожно храпят голодные, застоявшиеся в вагонах кони — взвод конной разведки готовится выйти в дозор. Снуют взад и вперед бойцы
2-го Тюменского спиртполка, спеша к дымящейся где-то в середине состава кухне. Возятся у костра с наполненными снегом котелками спиртармейцы из заградотряда — им по уставу перед заварухой нельзя ничего крепче чифира, чтобы злее были и лучше бдили бегущих с поля боя трусов. Смешавшись с чифиристами, штрафники деловито, со знанием дела поторговавшись, меняют пайку сверхпланового спирта на новые, раза два всего штопанные валенки; дозу героина — на приличного вида, третий раз с покойника, как объясняет продавец, полушубок; щепотку табаку, вперемешку с чаем, на плесневелый, осклизлый шмат сала…
Всюду царит нервное оживление, какое обычно бывает перед боем. Потушив прымовский бычок и бережно спрятав его за пазуху, комбат отправляется дальше.
В штабном вагоне темно и тесно. Кто-то простуженно кашляет, кто-то листает «PLAYBICH», кто-то, ширнувшись, ловит кайф, сидя на лавке у окна. Густое сизое облако табачного дыма окутывает собравшихся. Здороваясь на ходу с пришедшими раньше его командирами, Ермаков с трудом протискивается к столу. Командир Тюменского спиртполка, отложив в сторону замызганную колоду порнографических карт, объясняет оперативно-тактические задачи, поставленные штабом перед подчиненными ему подразделениями.
Еще прошлым летом захватившие в Красноярске власть тамошние алюминиевые бароны объявили край зоной свободного наркологического беспредела, порвав всякие отношения с Советской Спиртолитической Республикой и разрезав охваченные революционным подъемом области на две части. Республика разом лишилась своего алюминиевого экспорта (до этого алюминий меняли в США на спирт из расчета одна цистерна на две тонны руды) и теперь буквально задыхалась без американского технаря, компенсировавшего до сих пор нехватку собственных мощностей по его производству.
Зато в Красноярск в обмен на никель и алюминий хлынул из Китая поток дешевого героина, рисовой водки, оружия, детской порнографии, женьшеневой настойки на спирту и нелегальных мигрантов. Китайские незаконные вооруженные формирования численностью от полутора до трех-четырех миллионов человек регулярно нарушали государственную границу, наводняя местные рынки дешевым китайским ширпотребом сомнительного качества.
Все доходы от незаконных сделок оседали в карманах местных мафиози, а народ бедствовал, травился рисовой водкой и женьшенем, умирал сотнями от неведомого доселе героина, который многие по незнанию пробовали есть ложками, и целыми днями, вместо того чтобы работать, мастурбировал под забористую японскую порнуху.
Аппетиты бизнесменов-сепаратистов росли. В октябре, войдя в соглашение с бывшим губернатором края генералом Воробьевым, они развернули наступление на Новосимбирск и, захватив город с помощью японских и китайских наемников и монгольской Последней безлошадно-велосипедной армии, начали продвигаться вдоль железной Дороги на Омск.
Дальше Чулыма их тогда не пустили, но, закрепившись на этом рубеже, они, хотя и ослабленные в ходе октябрьско-ноябрьских сражений, не собирались отдавать Новосимбирск без боя и готовились дать серьезный отпор перешедшим в контрнаступление частям красной спиртармии.
Замысел командования Уральского самогоноваренного фронта прост, как все гениальное, или, применительно к данной ситуации, как все донельзя примитивное. Пока Чопик со своими штрафниками штурмует в лоб станцию Чулым, создавая видимость широкомасштабного наступления, главные силы тюменцев занимают деревню с поэтичным восточным названием Бухара к югу от железной дороги, откуда до станции не более ста сорока километров по бездорожью, создавая тем самым угрозу на фланге Чулымской группировки противника. Одновременно к станции выдвигается отряд красноярских партизан-самогонщиков. После этого, по всем правилам военного искусства, противник под угрозой окружения вынужден будет отступить на восток вдоль железки, открывая спиртармии прямую дорогу на Новосимбирск.