Чтение онлайн

Емаков решительно подошел к воротам, крикнул, заглядывая вовнутрь: — А теперь Горбатый! Горбатый! И остальные, кто есть! Это всех касается!..

Держась руками за стену, на двор из душной, вонючей темноты ангара, щуря на солнце стеклянные, глупые глаза и прихрамывая на замурованную в гипс ногу, вышел сутулый, черный не то от загара, не то от грязи, с изуродованным большим косым шрамом лицом человек. Чопик узнал в нем своего бывшего соперника.

— Здорово, Горбатый! — приветливо бросил он старому знакомцу, протягивая руку. — Ну что? Снова моя взяла! Говорил тебе — встретимся еще!

Не глядя на атамана и не отвечая на его насмешливое приветствие, Горбатый прошел мимо и встал в общую байковскую очередь. Помкомвзвода посмотрел на него с недоумением.

— Да обдолбанный он, не видит ни хрена и не слышит, — пояснил молодой байк, — нога болит, вот он и повадился ширяться. Опять передоз поймал, наверное.

Ермаков только плечами пожал. Следом за байками из ангара выходили какие-то люди в рясах с вышитыми бисером крестами, в смешных черных шапочках на головах. Глазки их бегали, руки, сжимавшие маленькие карманные Библии и четки, тряслись, по остреньким, хитрым мордочкам пробегала нервная судорога.

— Хто таки? — подскочил к ним командир чернобыльцев. — Хто головний? Документа!

Он вырвал у вышедшего из толпы высокого молодого холеного священника поданные им паспорта и удостоверения. Пробежав глазами по строчкам, с отвращением отбросил документы, словно боясь испачкаться, сказал, мрачнея, окружавшим «попов» спиртармейцам:

— Це зведений загин польських адвентистив-сепаратистив и американських миссионерив-педофилив. Прибули сюди для розтлиння невинних дитячих душ, сволочи!

Спиртармейцы зашумели возмущенно, на помертвевших от страха «святош» посыпались со всех сторон удары и отборные матерные ругательства.

— Ось що, хлопци! — сказал посуровевший чернобыльский краском. — Педофилам и сепаратистам не мисце на наший земли! Моя б воля — так и пид землю б их не пустив. Так ладно уж, з очей геть — з серця геть! Давай, хлопци, як серце велить, як совисть пидказуе!

И отошел в сторону, предоставив бойцам самим разбираться с извращенцами.

— А спритно ти, браток, з цими, з карбофосами!.. — дружески похлопал он по плечу присевшего покурить на валявшихся у стены ангара старых покрышках Чопика.

— Знаешь, що чи их, або так просто на понт взяв?

— Да, старые знакомые! — лениво отозвался лыжник, отдавая собеседнику его мегафон. — С Курска еще, с прошлого лета знаемся. Били мы их как хотели! В пух и прах! В черта и в бога душу мать! Вот и боятся теперь.

— Ну ти молодец! — похвалил его краском, пожимая руку. — Поважаю! Давай знайомитися. Мене Миколою кликати!

— А меня Чопиком звать.

— Пийдемо поки за знайомство! — предложил Микола. — У нас горилка е, сало, трохи, правда. Видпочинемо, сил наберемося, а потим и знову в бий. До вечора впоратися повинни. А то начальство шибко переживае.

Подозвав топтавшихся в сторонке товарищей, батька со своим новым знакомым отправился в гости к ликвидаторам. В занятом ими дворе какого-то ремонтного цеха было шумно и весело. Кругом горели костры, жарились подвешенные на вертелах верблюжьи туши, дымились импровизированные мангалы с шашлыками из зебрятины. Пахло спиртом и самогоном. Сновали с полными котелками поддатые хохлы, звенела гармошка. Кто-то пьяный вдупель выводил старательно, едва ворочая языком:

Повэрнулся из Москвы я до дому вчора,

Працював на москалив будував забора.

Довго в дома я ни був, ничого не знаю,

Купу грошей заробив, зараз погуляю.

Пью, пью, пью горилку як оту водичку

На сегодня я забуду про свою Маричку.

Ни що мэнэ ни цикавить, я соби гуляю,

Повну чарку випиваю, до дивок моргаю…

Залихватски орали хором десятки голосов, подхватывая задорно и весело знакомый припев, и тут же, перескочив с одного на другое, начинали хулиганское:

— Поза гаем, гаем,

Штаны поскидаем,

А дивчата спиднычки,

Мы провирым дирочки…

Усадив гостей у костра, ликвидаторы принялись угощать их домашним салом и первачом.

— Пийте, пийте, хлопци! — уговаривал Микола, щедрой рукой подливая горилку в стаканы раскрасневшимся от спирта лыжникам.

— Для хороших людей ничого не шкода! Русский з украинцем — брати навик! Чи не так?

— Верно! — подтвердил Чопик, жадно обсасывая любезно подсунутую ему шкурку от сала. — А вы, Микола, ваще сами-то откуда, как к нам попали?

— Да мы как откуда? — принялся объяснять украинец, переходя с мовы на чистый русский. — Кто с Киева, кто с Луганска, кто с Керчи, кто с Запорожья. Мы, вишь, ветераны. Аварию ликвидировали на этой вот самой ЧАЭС, в восемьдесят шестом году. Что тут было — страх! Все горит, с реактора дым столбом. Деревья все черные стоят, птицы, звери сдохли все. Кругом радиация — жуть. Мы на вторую неделю приехали. Кто шофер, кто вертолетчик, кто бульдозерист-экскаваторщик, саркофаг строили, четвертый энергоблок бетоном заливали, реактор свинцом глушили, облучились — жуть. Кто пять, кто десять, а кто и пятьдесят смертельных доз получил. Пожарные, которые до нас были, пожар тушили в реакторе, те все за несколько дней померли. А мы ничего, живы остались. Только работать не можем. Кто ослеп, кто оглох, у кого лейкемия, у кого рак желудка или цирроз. Полная, в общем, инвалидность. А кому инвалиды нужны со своими проблемами? Никому. Союз развалился. Сначала нам хоть пенсию платили, как ликвидаторам, — повышенную, да льготы дали — бесплатный проезд, спирт по карточкам, квартплата сниженная, каждый год путевки в санаторий… А потом на Украине развалилось все… Заводы встали, цены растут. Пенсии нам убавили, льготы отняли — денег, говорят, в бюджете нема. Мы протестовать. Митинги, пикеты, голодовка. А нас дубинками да «Черемухой», отступились, в общем.

А как у вас революция началась, тут и наши комуняки головы подняли. Ну и до нас пришли: вы, говорят, как от прежнего режима пострадавшие, то вам Сам Бог велел. Зараз с нами на войну пийдемо. Буржуев-кровососов и эксплуататоров воевать, щоб им повылазило! А как победим — будет у нас радяньска власть. Усе наше, народное. И горилка, и сало, и гроши, яки паны себе сховалы от нас. И бабы, бають, все общие! Одно слово — обчежития. А вам и пенсия, и льготы, и путевки, и похороны с оркестром — все будет.

Мы с мужиками подумали-подумали, да и согласились. Все одно деваться некуда. Чем от радиации подыхать, уж лучше хоть немного по-человечески пожить, пока время такое. Не помню, кто-то сказал: «Лучше умереть стоя, чем жить на коленях!» Так это про нас.

Микола замолчал, задумавшись о чем-то своем и глядя куда-то в сторону.

— Ой, лишенько мени! — раздался неожиданно чей-то истерический, душераздирающий вопль.

Чопик даже вздрогнул от неожиданности и обернулся туда, откуда доносился этот отчаянный крик. Возле соседнего костра, катаясь по земле и вертясь волчком, бился в судорогах человек. Лицо его, синее от напряжения, было ужасно. Вылезшие из орбит глаза вращались с невероятной быстротой, из перекошенного рта текла белая густая пена. Скрежеща зубами и задыхаясь, он метался из стороны в сторону, разрывая одежду на груди и отбрыкиваясь ногами от пытавшихся утихомирить его товарищей.