Чтение онлайн

Ну, братва на дыбы! Что?! Нас?! Китайцам?! На иголки?! Да мы вас, уродов, самих щас на куски порежем и в переплавку пустим! Мы революцию подымали! А вы нас!.. Мы офицеров и буржуев поскидали и поголовное пьянство организовали для всей пролетарской вольности. Спирт проливали не жалея за ради пьяного счастья крымских бичей и алкоголиков. Пол-Крыма пропили, а флот в целости соблюли! Аборигены нам вон сала и водки за него сулили, а мы никогда не потерпим предательства интересов народных! Не дадим продавать, и баста! И вас, очкариков плюгавых, ежели чего — зараз к стенке. У нас с этим строго: ежели интересы народа пренебрег — на месте!..

А они: «Тут у нас на горилку денег нет, а вы со своим корытом ржавым как с писаной торбой носитесь! Не продадим сейчас — не будет бухла. Как красногвардейцы республику без ничего защищать станут?!»

Братва аж взревела. «А мы не бойцы?! — говорим — Нас уже и в расчет не берете?! Если что, не хуже, а лучше вас будем биться! Давай оружие, а горилки сами добудем! Всю жизнь на революцию положим, а пьяную народную свободу отстоим геройски от всяких происков!..»

Спорили так, спорили, а тут уже гайдамаки к Херсону подходят. Ну, мы туда на защиту! Пятьсот с лишком нас было. Приезжаем на станцию, а там красногвардейцы состав со спиртом нашли и ну пьянствовать… Кто сам помер — упился, кто в спирте утонул по неосторожности, а остальных ночью гайдамаки сонных голыми руками взяли и бульдозерами тут же под насыпью живьем зарыли. Пять тыщ всех до единого за ночь заровняли.

Увидели мы зверства всякого, нагляделись! Такое нас тут зло взяло! Гайдамаков пьяных в штыки и в море. Дальше Николаев, Долинская, Знаменка, Кировоград… И везде одно и то же: костры, виселицы, психушки, вытрезвители… Гайдамаки дюже против нашего брага алкоголика лютовали. Всех, кто за спиртолитическую идею и пьяный беспредел — сейчас под нож, и все дела. В Кременчуге, как вошли, — сразу всех алкашей на стадион согнали и всем торпеды вшили. В Кривом Роге депутатов Спиртсовета электрошоком и иглоукалыванием от белочки лечили…

Под Полтавой комсомольский спиртотряд в засаду попал — двести сорок подвод с салом и горилкою. Всем спиртовые клизмы с пургеном вставили и соки натуральные пить заставили до посинения! А в Запорожье детей-наркоманов не пожалели — шприцы отобрали подчистую, «Мумент» с коксом сами весь выдули и еще и шлюх из «досуга» запретили заказывать. Звери!

Ну, тут уж на них вся Украина поднялась! И мы тоже со всем народом. Сначала-то ничего было. А под Новый год крепко потрепали нас. Под Павлоградом зажали со всех сторон — ни туда ни сюда. Спирта нет, сала нет, из оружия одни лопаты совковые и те без черенков. Мороз, пурга, снега выше крыши намело. Помощи нет ниоткуда, и гайдамаки нас с брандспойтов спиртом поливают, чисто как из пулеметов… Трое суток дрались мы в полном алкогольном опьянении, отбивали по двадцать атак за день. Давили нас катками, травили дихлофосом, обложили рвами и колючкою. Наконец, командир наш, капитан Засравский говорит: «Будем, ребята, прорываться, нечего здесь ждать-выгадывать, пока всех напоят нас до полного бесчувствия!»

Ну, встали мы все, которые вусмерть не упились еще, и с развернутым знаменем в полный рост на пулеметы! Они нас со всех сторон чем ни попадя бьют, а мы тока ленточки закусили и вперед молчком. Скока братвы полегло там, мужики, страх! Какие все ребята золотые! Настоящие герои! Одно слово — моряки! Ножниц не было — проволоку на тридцатиградусном морозе голыми руками рвали, рвы телами своими заваливали, крошили пьяных гайдамаков направо и налево одними лопатами… Вырвались. Сто пятнадцать нас осталось. А тут новая напасть. Продали, сообщают-таки «Квашнина» нашего китайцам, за сто цистерн со спиртом отдали. Те из него не то бар ночной, не то Диснейленд устроили…

Хотели мы с братвой сперва покоцать всех этих комитетчиков! Потом подумали — нет! Решили, опосля как-нибудь! Теперь нельзя: враг наступает по всему фронту классовой борьбы; революция в опасности и нечего на руку врагам трудового народа свару устраивать. Были моряки, станем морская пехота — будем на суше драться! Проголосовали, перепили это дело. Решили бронепоезд составить. Раз нету больше у нас авианосца, пусть хоть какой-никакой сухопутный крейсер будет. Вот сообразили, обмыли и вперед. А тут и спиртармия ваша на помощь пришла — разом навалились и погнали этих упырей к едрене-фене!.. Давай, мужики, за морскую пехоту, за славный Черноморский флот!..

Душещипательный рассказ бывалого моряка был прерван появлением вернувшегося из разведки Перегарова.

Растрепанный, красный от волнения и от водки, он велел танкистам и десантникам немедленно занять свои места в танках и на броне и приготовиться к выступлению. Командиры экипажей были вызваны им для экстренного совещания.

— На станции все забито войсками, — затараторил капитан, нервно размахивая руками и бегая взад-вперед перед выстроившимися возле командирского танка пьяными краскомами, — эшелоны стоят на путях в пять-шесть рядов. Танки, САУ, БТР выгружаются с платформ и сразу походным порядком направляются по дороге на Дранопупск. У бабки на базаре семечки брал, она говорит: торопятся они очень; с востока, мол, красные идут, так спешат со станции уйти в поля да развернуться в боевой порядок, чтобы ударить во фланг нашей 1-й танковой дивизии.

Медлить нельзя! Ждать подхода главных сил некогда. Нужно атаковать этих гадов, пока они на станции, пока на платформах. Потом развернутся — и нам хана, и остальным тоже. Их там сотни три, стоят кучей без всякого порядка. Как вдарим с ходу, жути наведем, опрокинем, погоним, раздавим, к чертям собачьим! По пять штук на нос — ерунда! Пойдем через овраг с южной стороны — там не ждут. Полтора километра за две минуты проскочим. И в лоб! Очухаться не успеют, всем аллее капут сделаем…

Он остановился на минуту перевести дух и, отхлебнув порцию допинга из початого флакона с одеколоном, сказал спокойно и решительно:

— Все, братцы, по машинам! Сам погибай, а товарища выручай! Главное — в бой ввязаться, а там и наши, глядишь, подоспеют! Вперед!..

Толкаясь и переругиваясь, танкисты наперегонки кинулись к своим машинам.

— Калян, заводи! — бросил Чопик блевавшему возле машины механику, на ходу надевая шлем и карабкаясь на броню. Побросав пустые бутылки, морячки уже тащили к танку неспособного самостоятельно передвигаться Серегу с чудовищно распухшими от перекачки ногами.

— Чопа! Не могу! — простонал, скривившись от боли, запихиваемый в моторный отсек политрук. По изможденному лицу его ручьями бежали пьяные слезы.

— Надо, Серый, надо! — кратко парировал командир. — Жирик поможет! Если что…

Повсюду, грозно ощетинившись ломами, кувалдами, отбойными молотками и пулеметами, десантники занимали свои места на броне.

— Товарищи! — раздался чей-то зычный голос.

— Здесь! — откликнулось разом несколько хриплых голосов.

— Отдавай концы!..

— Ребята — мотор! — крикнул, свесившись головой в люк к Ермакову, Федор. — Жми на всю железку, так-растак, вашу в бога душу мать!..

По сигналу красной ракеты в едких парах сивушного выхлопа, лязгнув траками, танки рванули с места…

Выскочив из-за леса, понеслись по отделявшему их от крайних домов станционного поселка полю, на ходу стреляя из всех орудий; в одно мгновение перемахнули широченный, заросший диким шиповником овраг и шквалом огня накрыли выдвигавшуюся со станции вражескую колонну. Ворвались в самую гущу неприятелей, круша все на своем пути…

Застигнутые врасплох враги бросились врассыпную, прочь от горящих на путях платформ с техникой, вагонов со снарядами, цистерн с солярой и спиртом. Некоторые, не сообразив, что к чему, пытались еще сопротивляться. Приникший к смотровой щели Чопик успел заметить, как шедший справа от него командирский перегаровский КВ легко, будто походя, раздавил бившую по нему в упор вражескую четырехорудийную батарею со всей прислугой, на полном ходу врезался в стоявший на путях состав, протаранив подряд несколько вагонов со снарядами, и пошел без остановки крушить расставленные на платформах танки федератов.