Чтение онлайн

Грань между сном и явью размывается, и я уже не в силах отличить одно от другого. То чудится, будто я в своей комнате со вздувшимися обоями и скрипучей кроватью, то снова встречаю знойный полдень на злополучном карьере. Но стоит повернуть голову и открыть глаза, как сквозь пелену проступают очертания чужого быта: широкое окно, мебель из светлого дерева, дорогой текстиль. Сквозь тюль сочится теплый свет, на тумбочке притаился фужер со свежей водой, а чья-то заботливая рука поправляет подушку.

Я не до конца понимаю, сон ли это или кто-то взаправду приглядывает за мной? Из ниоткуда появляется женщина в белом халате: холодный металл стетоскопа поблескивает у нее на груди, а на моем предплечье фиксируется манжет тонометра. Я слышу отдельные фразы — «тепловой удар», «сильное обезвоживание» — и снова проваливаюсь в дремоту.

Иногда мне чудится, что приоткрывается дверь и на пороге возникает Август. Стоит молча, опершись плечом о косяк. Я не вижу его глаз, но чувствую, будто он хочет подойти ближе и не решается. В другие мгновения вместо него из проема выплывает тонкая фигурка в ситцевом платьице. В такие моменты сердце начинает биться чаще, но стоит моргнуть — и передо мной пустота.

Не знаю, сколько суток я провела в доме Голицыных. В памяти мерцают разные картинки: Алла кладет на лоб прохладное полотенце, помогает сделать глоток воды, поправляет простыню. Несколько раз появляется доктор, ставит капельницы, а тем временем с улицы доносятся ребяческие визги и пение птиц.

Когда жар наконец спадает и тело перестает сопротивляться каждому движению, я приподнимаюсь на локтях. Мир обретает четкость: то, что раньше казалось размытыми контурами, теперь приобретает статные силуэты: гладкие стены из светлого бруса, окно от потолка до пола с золотистыми декоративными планками, за стеклом густая зелень сада и цветущая сирень. Легкий тюль пританцовывает от сквозняка, а солнечные лучи ложатся на постель так мягко, что хочется скорее подставить им лицо.

Я никогда не ночевала в столь красивом месте. Каждая деталь здесь — немое признание в любви. Белье пахнет лавандой и свежестью альпийского ветра — запахами, которые я различаю только благодаря пробникам диффузоров, представленным в торговых центрах. Взгляд скользит по прикроватному столику и останавливается на бутылке минеральной воды премиум-класса. Во рту проступает слюна, пальцы сами собой тянутся к запотевшему стеклу, но я вдруг замираю. Эта вода слишком хороша для меня. Изучаю пространство дальше: рядом тарелка с фруктами и новенький сборник стихов.

Вбираю воздух полной грудью, он напоен ароматами дерева, луговых трав и спелых ягод.

Все здесь говорит о доме в самом истинном значении этого слова. С первых минут пребывания чувствуется, что для хозяев ты не случайный визитер, а долгожданный гость.

Откидываюсь на подушку и ловлю себя на мысли: не хочу отсюда уходить. Никогда. Здесь безопасно, не нужно бороться за жизнь и можно спокойно дышать.

Вечером дверь приоткрывается, и Алла входит с подносом. Комнату сразу наполняет приятный аромат: домашний бульон и свежие булочки. Сажусь у журнального столика возле окна, крепко сжимаю чашку, чтобы ни капли не пролить, и наслаждаюсь насыщенным вкусом. На этот раз не боюсь, что кто-то заметит мою слабость.

— Не горячо? — мягко спрашивает хозяйка дома, а сама проверяет у меня температуру. — Пей понемногу, организму нужно время.

— Спасибо, — шепчу, голос звучит непривычно хрипло.

Алла устраивается рядом, заводит неторопливый разговор о розарии и палисаднике. Она мягко жестикулирует, убаюкивая меня невесомыми движениями рук. Ее взгляд лишен испытующей остроты — в нем лишь тихая забота, она не пытается выведать что-то, а просто дарит мне уют и покой.

Наклоняется ближе, поправляет простынь, и на секунду от ее волос тянет сладкой горчинкой, как от ликера или настойки. Не успеваю я опознать этот запах, как он тут же растворяется в пространстве. Втягиваю воздух еще раз, перебираю возможные источники: спиртовая салфетка, микстура или антисептик. А может быть, просто показалось.

— У нас в саду еж завелся, — воодушевляется она. — Юлик его притащил, теперь требует выделить место под крышей. Я уверяю, что у игольчатого дела на свободе, а сын упирается: «Ему нужен дом».

Уголки моих губ вздрагивают сами собой, улыбка выходит робкой — чувствую себя этим самым ежом. Слушать Аллу приятно даже тогда, когда речь идет о ночных хищниках и детских капризах.

Я допиваю суп, возвращаю чашку на поднос и чувствую, как тяжелеют веки. Алла улыбается, задергивает шторы, выключает торшер и желает самых дивных снов. Опускаюсь на свежие простыни, а в груди немного щемит. Ощущаю, что оказалась на чужом празднике, куда меня позвали ненароком. Никто не торопит к выходу, но я понимаю, что мне никогда не стать частью этого быта.

Утро встречает уютным дождем, за окном поливает, а в комнату тем временем просачивается запах свежеиспеченных сырников и мятного чая. Где-то за дверью слышны голоса, звонкая возня. Юлик смеется так громко, что его хохот прокатывается волной по коридору. Я протираю глаза и диву даюсь, насколько отдохнувшей себя чувствую.

Массивная створка распахивается, как от порыва ветра, — в комнату протискивается сначала пятая точка Августа, которой он придерживает дверь, а потом остальное его тело. Осторожно, стараясь не пролить ни капли, он несет чашку дымящегося какао и пристраивает на тумбочке. Без слов, без предупреждений он подпрыгивает и всей тяжестью веса собирается обрушиться на кровать.

На полпути к матрасу его тело вдруг напрягается, а в глазах мелькает короткая паника. Я понимаю: он заигрался и забыл про ушибы. Полет оказывается слишком стремительным, а приземление — чересчур резким для травмированных ребер. Приглушенный выдох, больше похожий на стон, вырывается из его груди, но он тут же проглатывает его, превращая в неловкое «кхм».

Широкая улыбка, которую он выдавливает, получается напряженной, он маскирует это, растягивается вдоль матраса и игриво поглядывает на мою сонную мину.

— Ну что, Бесстыжева, — он энергичен, точно вместо апельсинового сока выпил залпом стакан солнечного света, — может, хватит валяться? Мы там настолку разложили.

Я застываю. Его волосы растрепаны, на щеках румянец. От него пахнет землей и скошенной травой, должно быть, успел повозиться в саду до дождя.

— Август, — сиплю после сна. — Я и так уже слишком у вас задержалась… Пора домой. Где моя одежда?

Он фыркает и отмахивается:

— Ага, домой! Забудь! — В его глазах пляшут озорные искры. — У нас на тебя большие планы.

— Я серьезно… Твой отец, наверное, рвет и мечет. Считает, что из-за меня Юлик поранился.

Улыбка Августа меркнет, глаза темнеют, будто я надавила на свежую рану. Он поджимает губы, на секунду опускает взгляд, задумчиво заламывает кисти рук.

— Во-первых, ты ни в чем не виновата. Это я виноват перед тобой. — Он наклоняется ближе. — А во-вторых, Голицына-старшего до субботы не жди! Так что весь дом в нашем распоряжении.

Он хватает декоративную подушку и беспардонно шлепает меня по плечу. Я улыбаюсь, прячу лицо в ладонях, пытаясь скрыть смущение. Август сдерживает смех, садится к изголовью, обхватывает мою голову руками и начинает тереть макушку, взъерошивая волосы.