Чтение онлайн

— Вот это другое дело, — заливается он. — Улыбка тебе идет, Бесстыжева. А то напугала нас всех!

В дверях показывается Алла, качает головой, но губы плавно тянутся к ушам. Прямо за ней, вытянувшись на цыпочках, маячит Юлик: он выглядывает так, будто ждет появления Деда Мороза. Одна его рука все еще в бинтах, неужели так сильно порезался?

— Разбудил все-таки! — мягко сетует Алла.

— Ты хотела сказать, к жизни вернул, мам! — притворно виновато тянет Август, но ни секунды не выглядит раскаянным.

— Верунь, — обращается ко мне Алла, и ее слова трогают сердце: в этом прозвище слышится тепло, в котором хочется раствориться. — На столике в ванной я оставила все для умывания. И еще один маленький подарок. А ты, Август, дуй вниз — накрой на стол!

Август щелкает меня по носу и выбирается из кровати. В проходе он осторожно, чтобы не задеть больную кисть Юлика, разворачивает его, и они скрываются в коридоре. Смотрю ребятам вслед и думаю, что, может, именно так и выглядит счастье — непоседливое, шумное и от этого такое настоящее.

Сажусь на край кровати — ступни касаются прохладного пола — и еще раз осматриваю комнату. Хочу запомнить это утро, это место.

Проскальзываю в ванную — свет там мягкий, рассеивающийся, на мраморной столешнице меня ждет бумажный пакет из магазина «Гесс», я даже не слышала о таком, но по дизайну вижу: что-то дорогое. Разворачиваю сложенный вдвое джинсовый сарафан. Приятная ткань, насыщенный цвет и яркие отстрочки на карманах. В жизни не получала в подарок ничего более красивого! На раковине притаилась новенькая косметичка, еще с ярлыком, а внутри — крошечные баночки с умывалкой, лосьоном, кремом для сухой кожи. Вынимаю по одному тюбику и рассматриваю каждый, как сокровище. Больше всего мне нравится вишневый бальзам для губ. Его корпус напоминает отполированный речной камушек, а крышка с тихим щелчком притягивается магнитом. Я сжимаю его в ладони, и кажется, будто это не помада, а редкий самоцвет, который теперь принадлежит только мне.

Иду в душ, умываюсь нежной пенкой, использую по капле из каждой баночки. Не трачу, берегу, распределяю по коже экономно, как если бы растягивала любимое лакомство. Дома-то я детское мыло «Тик-так» использую для всех частей тела! Душ смывает остатки невзгод, в помещении тепло, ароматно, по стеклу бегут тонкие струйки воды.

Полотенца — главное чудо. Они словно заключают лицо и плечи в бережные объятия. Я мягко промакиваю капельки на коже и представляю, что тело покрывают поцелуи Августа.

Сарафан садится точно по фигуре, нигде не жмет, не цепляется. Оглядываю себя в старинном зеркале и почему-то начинаю размышлять о том, сколько душ могло оставить в его глубине свой незримый след. На секунду представляю десятки пар чужих глаз, глядящих на меня с обратной стороны. Становится жутко, видимо, бред еще не до конца опустил. Тем не менее, облик мой прекрасен! В дорогих шмотках я смотрюсь ничуть не менее привлекательно, чем Лёля или даже Настя.

Выхожу в холл второго этажа и окидываю взглядом пространство. Кажется, его перекраивали множество раз: повсюду следы ремонта. Одну стену закрывает толстый слой отделки, другая обнажена и позволяет рассмотреть «начинку» здания. Сохранился каркас из вагонных досок, под потолком виднеются перекрестные балки, на торцах — следы старых крепежей. Резные наличники с геометрическим орнаментом украшают массивные двери, а дубовая лестница хранит потемневшие отпечатки минувших дней.

Я медленно веду ладонью по поручню, отполированному временем и недавними усилиями реставраторов, а сама переношусь в прошлое. Дом кажется чужеродным для окрестностей поселка. Вероятно, подобные строения могли позволить себе лишь те люди, кому торф приносил серьезную прибыль. Чувствуется размашистая планировка, окна огромные — будто хозяевам, жившим среди бескрайних болот, интуитивно хотелось впустить внутрь как можно больше света. Вспоминаю уроки краеведения: поселок действительно поднялся и окреп на торфяном промысле. Добыча шла почти целое столетие и заглохла ближе к девяностым. За это время коттедж словно впитал в себя смену эпох, а вместе с этим — звуки, запахи, образы и даже мысли.

На одной из стен, чуть в стороне от резного портала, дополняя безобидную композицию из часов с кукушкой и вышивки-гобелена, притулилось старое охотничье ружье. Предмет, в свойствах которого я, как ни странно, разбираюсь. Вскидываю брови и всматриваюсь пристальнее. Это не классический дробовик, а «переломка», которую когда-то мастерски переделали в обрез. Приклад укорочен до предела, но это лишь подчеркивает его брутальную форму — словно притихший хищник, он замер в позиции готовности. Сталь стволов — матовая, с синеватым отливом, а на металлической колодке угадывается гравировка. Это не обветшалый музейный экспонат, а полноценное боевое орудие, пропитанное порохом, уверена, им все еще можно воспользоваться. В доме обитает озорной ребенок, так что надеюсь, наследие тех, кто охотился на торфяных болотах, тщательно обезврежено.

Качаю головой, поражаясь обширности областей своего кругозора. А дело в том, что каждый из маминых ухажеров оставлял в моей памяти какой-то урок. И сейчас, глядя на эту двустволку, я с абсолютной ясностью знаю, как проверить, заряжена ли она. Помню, каким движением переломить стволы и как вложить холостые патроны. Знаю, какой вес ей положено иметь, даже почти чувствую холод приклада на своем плече. Всему этому научил меня один из самых преданных маминых «клиентов» — коренастый охотник, от которого пахло дымом и лесом. Общаться с молодежью он не умел, и наши разговоры всегда сводились к одной тематике: техника безопасности в обращении с оружием. Мы палили по тарелкам из травмата и гоняли на пейнтбол: в какой-то момент слово «промах» стало для меня понятием абстрактным. Я всегда попадала в цель.

Когда он собирался на охоту, я делала все, чтобы помешать ему загубить живность, а вот знания, между делом, мотала на ус: мало ли при каких обстоятельствах придется за себя постоять.

Горько усмехаюсь: неужели хозяева даже не подозревают, с какой легкостью этот предмет интерьера способен уничтожить зыбкий уют?

Перевожу взгляд — внизу меня ждет столовая, наполненная теплом, светом и смехом. На скатерти красуется изысканный советский сервиз, видно, что хозяева бережно сохраняли его на протяжении десятилетий. На широком блюде дымятся сырники с золотистой корочкой, рядом — пузатый кувшин с молоком и миска с черникой. Алла ловко переворачивает лопаткой последние два творожных оладушка и приглашает присесть. Август по-джентльменски отодвигает стул, а Юлик все крутится рядом и рассматривает меня с интересом. Кисть с чистыми свежими бинтами он осторожно придерживает второй рукой.

— Привет, — робко выдыхает он и сразу прячет взгляд.

— Привет. — Я усаживаюсь и протягиваю мальчишке чашку с черникой. — Любишь ягодки?

Он осторожно загребает горсть, сует лакомство в рот, промахивается, пачкается и довольно улыбается, демонстрируя мне заляпанную соком моську. Я кладу ему на тарелку самый большой сырник и собираюсь полить медом.

— Юлик, ты что, с дамой вздумал кокетничать? — встревает Август.

— Ага, — уверенно добавляет Юлик и смотрит на меня пристально. — Но мед мне нельзя. У меня все в полосках будет.

— Аллергия, — мягко поясняет Алла. — Вера, бери варенье. Вишня своя, столько ягод в прошлом году собрали!

Разламываю горячий сырник и заливаю ароматным джемом, пар поднимается кверху, и у меня сводит желудок. Скорее бы попробовать яство! Тепло расползается по телу, я ловлю себя на том, что ем медленнее, чем обычно, растягиваю каждую вилочку.

— С тебя тост, — подмигивает Август и наливает в фужер сок.

Все глядят на меня с любопытством, а я смущаюсь, подбирая слова.

— Спасибо, что приглядели за мной. Я, кажется, никогда не чувствовала себя так спокойно.