Чтение онлайн

«Самооборона, — успокаиваю себя мысленно. — Я просто припугну его».

Смиренно спускаюсь вниз. В доме воцарилась та тишина, о которой говорил Август. Может, мне и оставалось лишь несколько минут подождать, пока бездушный детина сядет в авто и скроется за горизонтом, но я обязана убедиться, что Юлик в безопасности.

Картина, развернувшаяся в гостиной, вышибает почву из-под ног. Алла лежит на полу в неестественной позе, ее волосы слиплись от пота или слез. Она не двигается. Август рядом, также без сознания, он будто загораживает маму собой.

Бесшумно преодолеваю последнюю ступень, поднимаю обрез — тяжесть приклада упирается в плечо. Вся дрожь, весь страх уходят. Их место занимает ледяная пустота.

Юлик забился в угол, его плечи вздрагивают от беззвучных рыданий. Почувствовав мое присутствие, он медленно, будто каждое движение причиняет боль, поднимает голову. Наши взгляды встречаются, и в его глазах, прежде таких ясных и беспечных, я вижу немой ужас. «Вера, помоги», — читаю я по губам.

Мужчина стоит ко мне спиной. Свет от люстры ложится на отпаренную ткань его пиджака, подчеркивая безупречный крой. Костюм сидит как влитой, обрисовывая широкие плечи и статную фигуру. Хозяин медленно расхаживает по кухне, осматривает владения и будто наслаждается проделанной работой. Он наклоняется к Августу, берет его за волосы — я вижу, как он смакует последствия каждого губительного действия, что совершил. Голицын-старший оттягивает голову сына на себя и замахивается, будто собирается ударить лбом об угол гарнитура.

— Оставьте его. — Мой голос — это не мой голос. Он низкий, плоский, как хирургическая сталь. В нем абсолютная безысходность.

Человек замирает. Медленно, с почти театральной небрежностью, он разворачивается. Его взгляд, прежде затуманенный яростью, теперь просветляется. Будто перед ним воскресшее прошлое, которое он сам когда-то приговорил к смерти. Ледяная волна отчаяния подкатывает к моему горлу — неожиданная трансформация палача заставляет меня оцепенеть. Но я сжимаю зубы, дышу ровнее. Мне кажется, он узнает в моих чертах чей-то силуэт из далекого прошлого. Некогда родной и до глубины его прогнившей души любимый. Он изучает меня с болезненной, голодной ностальгией — скользит по ногам, задерживается на изгибе бедер, впивается в вырез платья. В его глазах вспыхивает не похоть, а что-то страшнее: призрак растоптанной некогда любви. И меня чуть не выворачивает от немого обладания, которое он излучает.

Пристальный взгляд снова и снова липнет к телу, точно меня обвивает ядовитым плющом, и вот его глаза натыкаются на ружье. Лицо озаряет изумление, из груди вырывается раскат хохота — не издевательского, а искреннего и оттого еще более жуткого. Мучитель отпускает Августа, а его губы растягиваются в неумелой улыбке, будто он заново учится самому простому приему проявления человечности.

— Здравствуй… — голос становится приглушенным и сладострастным. — Я всегда тебя ждал. Знаю, что ты просто мираж, но все равно рад видеть.

Ни один мускул не дрогнул на моем лице. Все, что происходит вокруг, — сумасшествие в истинном своем проявлении, но я полна решимости и ничего не чувствую. Равнодушие ценится на вес золота, когда палец лежит на спуске.

— Патроны нынче дорогие, — подхватываю ведущий в никуда диалог. — Предупредительный выстрел делать не стану.

Его помутнение рассеивается, будто по щелчку выключателя. Томное наваждение сходит с лица, а наружу проступает грубая фактура реальности.

Повторяется волна гоготания, на этот раз язвительного и токсичного. Прилив хохота истощает остатки моего самоконтроля, а каждый смешок ощущается как удар хлыстом. В ушах — звон, в висках — бешеная пульсация. Чувствую себя натянутым до предела тросом, который вот-вот лопнет под натиском невзгод. Мужчина делает еще полшага ко мне, его пальцы уже в полуметре от ствола. Мертвой хваткой сжимаю орудие, костяшки белеют. Любое резкое движение с его стороны, любой вздох станет отмашкой к выстрелу. Случайному и необратимому.

Мир за пределами дома взрывается ослепительными сине-красными молниями. Свет режет глаза, наполняет комнату искаженными тенями. Не спускаю глаз с цели, даже когда звук сирены сбивает с толку. Различаю не один спецсигнал, а сразу несколько: на подъездной дорожке паркуются автомобили оперативных служб.

Хозяин замирает. Его уродливая ухмылка сползает с лица, обнажая нечто, отдаленно напоминающее человеческие эмоции: недоумение, замешательство. Приятно было бы увидеть на этой физиономии страх, однако во взгляде я читаю лишь холодный расчет. Он смотрит на мигающие огни не как на угрозу, а как на досадную помеху: точно его владение подверглось атаке наглых мух. Бьюсь об заклад, прямо сейчас он прикидывает, какой суммы окажется достаточно, чтобы сотрудники правопорядка закрыли глаза на происходящее и убрались вон.

Двери ушатанной «Лады-Приоры» распахиваются, и на гравий высыпают двое парней в полицейской униформе. Их встревоженные лица имеют оттенок землистого цвета, а взгляды блуждают по фасаду, разыскивая скрытую угрозу или оценивая риски.

Движения нерешительные — видно, что представители власти осведомлены о том, чей дом собираются брать штурмом. Они застывают на месте, будто пара новобранцев, нарушивших устав.

— Шевелитесь! Почему вы в землю вросли?! — Из-за их спин появляется Настя. Ее лицо — маска, искаженная яростью. Она бледна, но голос режет воздух, как сталь. — Там люди без сознания! Вперед!

Она бьет фактами, вкладывая в каждый слог всю мощь своей гражданской позиции. Выходит, после ссоры с Аллой Настя далеко не ушла. Увидела черный джип, заподозрила неладное, рванула назад и стала свидетельницей жестоких игр. Именно ее палец нажал кнопку вызова, и именно благодаря ей помощь подоспела так быстро.

Воинственный напор Насти выводит молодых оперативников из ступора. Через мансарду они влетают в кухню, где и встречаются лицом к лицу с хозяином дома. Их рвение угасает вновь. Отец семейства приподнимает руки в широком жесте, выставляет вперед раскрытые ладони, дает органам понять, что безоружен. Прежде чем натравить сотрудников правопорядка, он снова раздевает меня взглядом, в котором пылают остатки болезненного восхищения. Затем он коротко кивает, мол, вон где притаилась соблазнительная угроза.

— Девушка! Оружие на пол! — отчеканивает сотрудник полиции. — Немедленно!

Но я и так на шаг впереди приказа — заранее опускаюсь на одно колено и подталкиваю обрез вперед. Ствол плавно скользит по полу и мягко упирается в прорезиненную подошву его берца.

Опер мгновенно наклоняется, подхватывает обрез, направляет в безопасную сторону. Его движения выверены, быстры. Пальцы нащупывают рычаг под шейкой приклада, слышится щелчок. Он «переламывает» стволы, и затвор с характерным лязгом отходит назад. Отточенным до автоматизма движением он вытряхивает в ладонь два патрона, а затем возвращает дуло в исходную позицию. Ружье обезврежено. Теперь это просто кусок металла.

И вот тут с хозяином дома происходит главная метаморфоза.

Вся его сущность, еще мгновение назад пышущая уверенностью и анархией, будто проседает. Широкие плечи чуть опускаются, глаза, слезящиеся от приступа гогота, сужаются, а взгляд приковывается к гильзам, зажатым в руке оперативника. Из горла вырывается сдавленное бульканье, словно что-то мешает ему сделать глоток воздуха.

Наблюдаю за отвратительной рожей и смакую стремительно настигающее ее владельца осознание: он смеялся смерти в лицо. Играл с огнем, искушал судьбу, палец которой лежал на спусковом крючке. Любуюсь тем, как внезапное прозрение заставляет ноги изверга подкоситься. Еле заметно, но он обмякает, я это вижу.