Чтение онлайн

Меня будто ударяют под дых: воздух свистит, но не наполняет легкие.

Я всегда чувствовала себя песчинкой. Убогая ничтожность делала меня незаметной для системы и тем самым гарантировала безопасность. Если тебя не видно — ты никому не нужна. А то, с чем сражается Август, — совершенная форма зла.

Седов снова смотрит на Августа — тяжело, но по-отечески.

— На тебе живого места не осталось. Сколько ты еще протянешь? Уезжай. Студенческая виза ведь на руках, все документы у тебя имеются. Что ты делаешь со своей жизнью?

— Маму и Юлика я не оставлю.

— Оставишь. Просто не по своей воле, Август. Не по своей.

Полковник не угрожает, он констатирует факт. Напоминает, что Денис Голицын — не браток из лихих девяностых, а легализованное насилие. Интересы его покровителей прожали собой все инстанции. Управы на них не существует в природе.

— Я позвоню за час до того, как отпустим его. — Седов поворачивается к выходу и отдает Августу честь. — Решай что-то, сынок. Следующий залп будет на поражение.

Полковник ретируется, и мы остаемся в тишине. Вдвоем. В схватке против бесчеловечного порядка, где ставки, увы, не на нас.

Дверь за Седовым захлопывается с каким-то чрезмерным драматизмом, и это последний звук, который мы слышим, прежде чем дом поглощает гробовая тишина. Мой мозг на повторе воспроизводит слова полковника, чеканит, как мантру. Я судорожно пытаюсь сообразить, за что хвататься, с чего начинать. Цепляюсь за материальные вещи — единственное, над чем еще могу вершить контроль.

— Телефон, — выдыхаю я, слепо и безрезультатно ощупывая столешницу. — Где твой телефон? Нужно его зарядить.

Август медленно отводит взгляд в окно, изучает тяжелое небо, зелень за стеклом, а потом делает глубокий вдох. Его плечи, еще недавно напряженные, теперь обмякают и чуть ссутуливаются. Эта умиротворенность в нем не кажется следствием поражения. Думаю, так выглядит человек, который принял для себя решение. Август никак не собирается противостоять тому, что случилось.

— Документы, Август? Они здесь или в Москве? — начинаю метаться по гостиной. Убираю последние следы разгрома, верчу в руках подобранные с пола вещицы, не знаю, что с ними делать. Бросаюсь на кухню, освобождаю пространство на столе, будто внешний порядок способен обуздать разразившийся хаос. — Голицын, пожалуйста, шевелись. Нужно собрать все необходимое. Сейчас, пока еще есть время…

Я бесцельно расставляю по полкам обломки былого уюта, и сама не замечаю, как начинаю дрожать — трясет с головы до самых пят. Паника, нечем дышать.

Внезапно ладонь Августа мягко ложится на мое плечо. Он подтягивает меня ближе, заключает в объятия, вынуждает замедлиться и сделать вдох. Его прикосновения только кажутся нежными, на самом деле в них вся тяжесть бытия.

— Вер, остановись. — Не слышу в голосе ни единой нотки надежды. — Не нужно ничего собирать.

Я выкручиваюсь из его рук, поднимаю глаза, не отступаю. Хочу попытаться выполнить приказ полковника, хотя бы частично.

— Август, мы должны что-то предпринять! Ну же! — Стараюсь, чтобы голос звучал твердо, но происходит надрыв. Ненавижу себя за эту слабость.

— Самое разумное, что мы можем сделать, — притвориться, что ничего не случилось. — Он проводит большими пальцами по моим щекам, и только теперь я понимаю, что плачу. Все лицо застилают слезы. — Подари мне один скучный, человеческий вечер. Я правда этого хочу. Это то, что мне действительно нужно.

Он произносит слова как заклинание, как несбыточную мечту. Я смотрю на тени под его глазами, а внутри все обрывается. Во взгляде — безысходность, от которой опускаются руки. Мне так жалко его, что даже дышать больно, я готова на все, лишь бы вселить в Августа хоть каплю надежды.

— Пожалуйста, не сдавайся, — умоляю из последних сил.

— Давай просто… представим, что мы обычная пара. — Он мягко разворачивает меня к центру кухни, обхватывает руками талию. — У нас нет ни проблем, ни обязательств, ни всего этого ужаса. Я хочу запомнить нас такими.

«Нет, — кричит внутренний голос. — Нет, нельзя просто взять и смириться! Нужно бороться, нужно действовать!» Но, глядя в его глаза, я понимаю: эта передышка — крайняя необходимость. И если то, о чем он просит, поможет пережить невыносимую боль… Тогда я сделаю все, что от меня требуется.

Перестаю дрожать. Воздух снова начинает поступать в легкие.

— Хорошо. — Мое согласие — всего лишь шепот, ответ, однако, удовлетворяет Августа.

Вижу, как в уголках его губ проступает слабая, но от этого не менее очаровательная улыбка.

— Тогда, первым делом, — говорит он, — предлагаю включить музыку. — Он берет пульт, и пространство наполняет тихая мелодия — что-то джазовое, с плавным контрабасом. — А потом… не знаю. Может, печенье испечем?

— Печенье? — саркастично вскидываю брови, подыгрываю ему, а у самой в груди все сжимается. От боли и от странного умиления. — Это ты называешь человеческим вечером?!

Покорно начинаю выдвигать ящики в поисках ингредиентов. Август, пританцовывая под музыку, исследует холодильник — оттуда появляются масло, молоко и плитка шоколада. Наблюдаю, как грациозно он двигается, и эта картина внезапной домашней гармонии кажется чудом.

— Нашла! — торжествующе поднимаю над головой пакет с мукой.

— Отлично. — Он подходит ближе, его плечо касается моего. Приглашает на медленный танец. — Тогда начну растапливать шоколад. На водяной бане, как полагается.

Мы кружимся, и мне начинает казаться, что я могла бы прожить с ним целую вечность. Вот так, каждый вечер смеяться над его глупыми плясками, осваивать самые сложные рецепты, радовать вкусненьким и наблюдать, как из простых мгновений, шаг за шагом, складывается наше общее будущее. Хочу, чтобы его пальцы сжимали мою руку, пока наши кости не начнут разлагаться.

— Знаешь, — он наклоняется к моему уху, — мне кажется, в прошлой жизни я был кондитером.

— Ах, вот как! — улыбаюсь я. — Не думаю, Август, прости. Ты больше на дегустатора смахиваешь. И потому в новой жизни тебе ограничили доступ к сладкому!

Он хохочет.

— А ты, Вер, как думаешь, кем была?

— Провидицей. Я до сих пор будто наперед знаю, как стоит поступить в той или иной ситуации. Правда, никогда не пользуюсь своим даром по назначению.

— Ты и мое будущее видишь?

— Да, Август, — вру не краснея, без толики смущения. Хочу, чтобы ему передалась моя уверенность. — Я еще ничего не видела так ясно, как твою судьбу: тебя ждет прекрасная, долгая и самая скучная жизнь.

Он заливается заразительным смехом, и этот звук наполняет кухню теплом. Когда мы наконец выкладываем тесто на противень, а затем, в четыре руки, ставим его в разогретую духовку, наступает тишина, но теперь она не пугает. Мы завариваем чай и стоим у окна, наблюдая, как на ночном небе загораются первые звезды.