Чтение онлайн

Фельдшер делает резкий бросок вперед, его рука грубо толкает Настю в плечо, чтобы пресечь самоуправство: допуск к пострадавшим исключен.

— У меня есть его препараты! — объясняется она и сбрасывает со спины тканевый рюкзак, расшитый шелковыми нитками. С лихорадочной поспешностью Настя вытряхивает содержимое на кафель. — Это не в первый раз!

Натюрморт из битого стекла дополняют ключи, пауэрбанк, бесчисленное количество брендовых блесков для губ и прочая косметика. Пальцы Насти нервно перебирают мелочевку, пока не находят узкий пластиковый тубус. Крышка отскакивает вверх, и внутри я различаю шприц-ручку с надписью «Глюкоген». Судя по всему, вещество импортное, не из дешевых, такого не сыскать в чемоданчике провинциальной скорой.

Я застываю, наблюдая за столь отлаженной процедурой. Настя ни в чем не сомневается — действует. Ловким движением она вскрывает ампулу, заправляет ее в инъектор, срывает с иглы защитный колпачок.

Смотрю на эту картину, чувствуя, как по спине бежит холодок. Это не привычная дружеская забота — это сложный многоступенчатый ритуал. Знания, которые не приобретешь без пристального внимания к недомоганию, без ежедневного участия, без… чувства любви. С собой в рюкзаке она носит ключ к его спасению. Всегда. И в этом жесте вся преданность, которую она так тщательно скрывает под маской надменной стервы.

Фельдшер подстраховывает, подтягивает рукав футболки выше, выбирает место на наружной стороне плеча, стерилизует кожу антисептической салфеткой. Без промедления Настя целится точно в подготовленный к уколу участок кожи и нажимает на поршень.

Дело сделано. Настя отступает, пропуская вперед медработников, и бросает шприц-ручку в сторону, как отработанный патрон. Август еще без сознания, но мне кажется, что между ними все равно пробегает искра — короткая вспышка чего-то теплого, даже интимного.

Медбратья быстро перекладывают Августа на диван, после чего один из них достает кислородную маску, фиксирует резинку на затылке и опускает пальцы на запястье. Взгляд скользит по секундной стрелке, отмеряя пульс, а затем из чемоданчика появляется глюкометр. Через минуту мы слышим тихий звуковой сигнал, а цифры на экране подтверждают, что сахар пошел вверх. Фельдшер бросает взгляд на автоинжектор, затем на Настю и уважительно кивает:

— Четко сработала. Состояние выравнивается.

Настя выдыхает, но сотрудники скорой уже не обращают внимания ни на нее, ни на меня — занимаются Аллой, грузят на каталку. Прежде чем включить мигалки и умчать в отделение, один из медиков быстро обрабатывает антисептиком ссадины и порезы на коже Юлика, а затем поворачивается ко мне:

— С вами все в порядке? — коротко бросает он. — Нужна помощь?

Я лишь молча качаю головой, прижимая к себе дрожащее плечико Юлия.

— Кто-то сопроводит пациентку в больницу? — задает он следующий вопрос.

— Я с вами. — В тоне Насти констатация факта. Она уже делает шаг к выходу, но на полпути оборачивается. — Проследи, чтобы он поел как следует. И знаешь, я бы на твоем месте не сдрейфила. Пальнула бы в ублюдка разок-другой.

Мне становится очевидно, что Настя владеет информацией, которой не обладаю я. Отчаянно борюсь с желанием позаискивать перед ней, дать понять, что на меня можно положиться, что мы в одной лодке.

Август приходит в себя медленно, будто его сознание всплывает со дна. Я остаюсь рядом, слежу за дыханием, помогаю ему сесть, снимаю кислородную маску, даю попить сок. Он слабо шепчет «спасибо», я киваю, не задаю лишних вопросов.

Нехотя он соглашается подкрепиться, делает это почти через силу. Перед каждой следующей ложкой он замирает, глотая воздух и отводя взгляд: прислушивается к протестам в организме. Но постепенно спазмы прекращаются, а в красивых глазах начинает проступать ясность. Углеводы делают свое дело, по крупицам возвращая Августа к жизни.

Юлика, обессилевшего от слез, мы укладываем на родительской кровати, обещаем, что скоро мама приедет домой. Малыш мгновенно проваливается в сон, сжимая в кулачке край моего нового платья.

Собираю стекло и замечаю, как на подъездной дорожке паркуется темный «Форд». Из салона появляется мужчина в штатском, однако осанка выдает в нем полководца. Сердце начинает бешено колотиться, я чувствую, как кровь отливает от лица, Август это замечает и спешит меня успокоить.

— Полковник Седов, — тихо говорит он, глядя в окно. — Знает отца. Ничего с ним поделать не может.

Седов входит без стука. Его усталый взгляд скользит по разгромленной кухне, по моему лицу, по бледной коже Августа.

— Держим его на протоколах, — вступает он без предисловий, обращаясь к Августу как к равному. — Составляем фотороботы несуществующих грабителей, сетуем, что камеры по периметру оказались не подключены к сети, смеемся над его неуместными шутками. Эта игра — на пару часов, от силы на вечер, пока ему самому не надоест. Большего времени мне для тебя не выиграть.

Он смотрит на Августа с нескрываемой жалостью, а затем пускается бродить по гостиной, рассматривая черно-белые снимки.

— Твой дед… Золотой был человек. Выручил меня однажды, жизнь спас. Настоящая порода. — Седов смотрит куда-то сквозь стены, будто переглядывается с призраком. — Вижу его каждый раз, как смотрю на тебя. Господи, ну почему ты не уехал в эти свои Штаты? Поступил же! Со спортивной стипендией!

Полковник на мгновение замирает, словно борясь с нахлынувшим чувством бессилия, а затем его взгляд становится жестким.

— Слушай внимательно. Собирай загранпаспорта, деньги, вещи первой необходимости. Аллу сейчас стабилизировали, я распоряжусь, чтобы ее перевели в учреждение, где он найдет вас не сразу. Отвезу вас с Юликом туда, а дальше всем троим нужно исчезнуть. Заграницей. Первым рейсом. Там вам сменят паспорта, я договорюсь с товарищем. Большего в моей власти нет.

Август горько усмехается. От этого надломленного звука у меня сердце обливается кровью. Он не видит выхода. Он давно смирился.

— Маму с Юликом не выпустят из страны. Суд признал ее ограниченно дееспособной и отстранил от участия в воспитании. Все официально: справки, заключения, медицинское освидетельствование — он все предусмотрел, чтобы сослаться на алкогольную зависимость. Здесь он ее держит чисто для вида, как игрушку, которую не жалко сломать. Я не уехал, потому что заступиться за них больше некому.

Полковник Седов кивает, словно знает все это и сам. Его лицо становится суровым.

— Это уже не агрессия — это клиника, — выносит приговор Седов, каждый звук в его голосе будто отлит из стали. — Приступы ярости с помутнением, полная потеря контроля. Он тормозит, только когда понимает, что перед ним уже труп.

Полковник делает паузу, чтобы мы могли осознать вес каждого его слова.

— Люди, которые его покрывают, пишут правила, по которым будут жить поколения. Для них его болезнь — рабочий инструмент. Он им выгоден, и в этом весь ужас. Чем дольше его ярость остается безнаказанной, тем могущественнее он становится. Так устроена патология — она питается разрухой.