Чтение онлайн

Почему она не рассмеялась ему в лицо, не припомнила ему все его скотские выходки, не сказала ему раз и навсегда, что терпела его только из-за меня? Она встала из-за стола и оперлась обеими руками на тросточку, непременный атрибут ее сценических выступлений; я протянул к ней руки и почувствовал, как по моим локтям текут слезы, которые мой братец выдавил из себя, чтобы показать, какой он разнесчастный. О, при случае эта тварь способна еще и не на такие фокусы! Я даже попробовал было и сам удариться в слезы, но изумление высушило их на моих глазах. Уже в дверях Талия обернулась и посмотрела как будто бы сквозь него — признаюсь, то был последний раз, когда я еще мог поверить, что она глядит на меня. Затем, нагнувшись со вздохом, чтобы поднять с пола мою измятую записку, которую тут же, не читая, скомкала и бросила в ближайшую пепельницу, она ответила, что и в самом деле устала от акробатики: пускай он попробует так или иначе исполнить данное обещание; а там поглядим.

Не успела она договорить, а фальшивых слез как не бывало; даже не спросив у нее разрешения, он тут же уволок ее, пронзительно визжащую, на кухню, по-свински, как всегда, стянул с нее изогнутой рукояткой трости трико и отымел, бросив поперек кухонной раковины, и все это время, перекрывая ее смешки и стоны, ревел: «Вот увидишь, теперь ты у меня увидишь!»

Ваше Величество, я живу в постоянном ужасе, в ожидании того, что она должна увидеть. Мой брат способен на все. Он сел на диету, мотивируя этот свой шаг тем, что хочет сбросить ради нее лишний вес; однако в последнее время я стал чувствовать, что слабею, и день ото дня во мне крепнет уверенность: мы с ним как две грозди винограда на одной лозе, и если не будет хватать живительных соков, одна отомрет сама собой, более крупная поглотит ее без остатка. Разыгрывая из себя семейного человека, он приобрел медицинскую страховку, и теперь время от времени как бы между делом замечает, что по условиям контракта страховка покрывает расходы в том числе и на обширную пересадку тканей; насколько я понимаю, он может попытаться убрать меня с глаз долой, попросту пересадив хирургическим способом внутрь собственного организма. Я не ем; я совершенно перестал спать. Талия, утешение мое, моя единственная надежда, — почему она меня покинула?

Если она и в самом деле покинула меня. Ибо с недавних пор меня посещает странная фантазия, которая сама по себе вполне может оказаться порождением рассудка, расстроенного недостатком любви (и отдыха, и питательных веществ): что Талия не настолько проста, как хочет казаться. По правде говоря, я подозреваю, или начинаю подозревать… что существуют две Талии! Только не поймите меня неправильно: не в том смысле, в котором Чанг и Энг были двое или двое нас с братом; речь не о том, что одна Талия каким-то образом соединена с другой, — но о Талии внутри другой Талии, наподобие тех матрешек, которых с таким неподражаемым искусством изготовляют подданные Вашего Величества и люди из сопредельных с вами стран: одна Талия заключена, ущемлена внутри другой, той железной девы, которую обнимает мой брат!

Я впервые увидел ее вскоре после того рокового дня рождения. Что бы там ни говорил мой брат, нравственнее он от этого не стал, и для следующего нашего представления выдумал новый трюк, основанный на старой как мир непристойности, и вот для того, чтобы «как следует освоиться» (это он так говорит), спит теперь со своей «невестой» только валетом, как укладывают туфли в коробку или как древний восточный символ Инь-Ян. Иногда она кладет голову ему на колени, и вот однажды ночью, когда я глянул на предательницу вниз, я встретил ответный взгляд, ничуть не более сонный, чем мой, перевернутый взгляд в сиянии юной весенней луны. И — поразительно — то была совсем другая Талия! Ее лицо — мне следовало бы, наверное, выразиться иначе: лицо ее сестры — было перевернуто, но тут вдруг до меня дошло, что глаза-то смотрят прямо; там была другая женщина, незнакомка, которая смотрела мне в глаза, молча, просто и прямо, сквозь лицо своей товарки. Я даже вспотел, настолько сильным было мое смятение, — первый за всю мою жизнь опыт потения. К счастью, мой братец спал без задних ног и видел сны. Ошибки быть не могло, другая женщина выглянула мне навстречу из-за маски: пленница, такая же, как я, и взгляд ее оставался отстраненным и ровным, какие бы гримасы и ухмылки ни искажали физиономии ее бессердечной сестры. На следующую ночь я снова ее увидел, и через ночь тоже, искреннюю, немую; на день она исчезает, поглощенная этой, другой Талией; теперь я живу ожиданием ночи, чтобы снова и снова рассказывать, глядя в ее стоические глаза, об изначальном ужасе и сопутствующих горестях нашей ситуации. Только ее одну (некогда, быть может, самостоятельное, подобное мне существо, поглощенное впоследствии самодовольно-ухмыльчивой сестрицей) я теперь боготворю и обожаю — пусть даже надежды у меня никакой и множество самых дурных предчувствий. Замечает ли она меня, когда я подмигиваю и размахиваю руками, или мое лицо для нее столь же чуждо, как для меня лицо ее сестры? Почему она так пристально, не мигая, смотрит на меня, как будто пытается оценить, жестко и беспристрастно? Неужели и она, моя любовь, сомневается в моем действительном существовании? Нет, это уже слишком!

Как бы то ни было, времени осталось немного. Талия начинает выказывать норов; теперь, когда она прибрала к руками моего братца, она старается не оставить у него никаких сомнений в том, что на сцену она возвращаться не намерена, что больше всего на свете ей хочется собственную, пусть небольшую, ферму, что он, с ее точки зрения, слишком мало работает над собой, чтобы «стать наконец настоящим мужчиной», и так далее. Прошлой ночью — клянусь — я почувствовал, как он пытается всосать меня сквозь соединительную перемычку, и в ужасе вцепился в простыни. Теперь я каждую секунду жду, что он внезапно вынет из рукава козырную карту — и разделается со мной раз и навсегда. Когда он это сделает, я прокушу связующую пуповину и убью нас обоих. Господь не осудит меня за подобное убийство, и по крайней мере я спасу мою возлюбленную от всех тех страданий, которые она, через посредство своей сестрицы, переживает в лапах брата.

Однако, приняв во внимание те ежедневные успехи, которые делает наша наука, а также и благую весть, связанную с визитом Вашего Величества, я уповаю на эту, последнюю надежду: что стоит вам только изъявить такое желание, и величайшие светила хирургии успешно отделят меня от брата, да так, что при этом по крайней мере один из нас останется жить, свободный от другого. В конце концов, ведь были же мы когда-то связаны с нашей неведомой матерью, и все наши несчастья начались в тот момент, когда нас обоих успешно от нее отделили. Или же, если в нашем случае привязанность к какому бы то ни было объекту неизбежна, пусть объектом этим станет что-нибудь более совместимое с каждым из нас и более приятное; пересадите на мое место братнину Талию, а меня прикрепите… к моему же собственному пупку, к чему угодно, только бы не к нему, если уж та, настоящая Талия, в которую я влюблен, не может обрести свободу и соединиться со мной! А может быть, у нее есть еще одна сестра… Я обнял бы самое смерть как родную сестру, если бы ни с кем, кроме нее, мне не пришлось делить могилу. Быть единым: рай небесный! Быть порознь: блаженство! Но быть и тем, и другим, и при этом ни тем, ни другим — попросту непристойно. Ваше Величество может себе представить, с каким нетерпением станет ждать Его высочайшего ответа на эту петицию.

Искренне Ваш,

Кто смеется в комнате смеха? Может быть, влюбленные. Для Эмброуза комната смеха — место смятения и страха. Он приехал на побережье со всей семьей, чтобы отдохнуть, по случаю Дня Независимости, самого главного светского празднества в Соединенных Штатах Америки [20] . В рукописи одной прямой линией обычно подчеркивают то, что потом в издательстве нужно будет набрать курсивом, который, в свою очередь, есть печатный эквивалент выделения тех или иных слов голосом в устной речи, кроме того, им обыкновенно выделяют названия произведений, не говоря уже о. Курсив используется также — по преимуществу в художественных произведениях — для обозначения «внешних», привходящих, либо же искусственных голосов, как то: радиосообщений, текстов телеграмм и газетных статей и так далее. Рекомендуется им не злоупотреблять. Если некая персона повторяет курсивом целый пассаж, изначально набранный обычным шрифтом, так это для того, чтобы подчеркнуть сам факт повтора. Курсив мой.

Эмброуз был «в том переходном возрасте, когда». Если он увлекался, голос у него вполне мог сорваться на высокие детские ноты; поэтому, для пущей безопасности, он говорил и двигался с нарочитым спокойствием и не по-детски серьезно. Для поддержки самоконтроля в этот сложный жизненный период нелишне бывает поговорить эдак спокойно о не слишком важных и не относящихся к делу материях, старательно вслушиваясь при этом в звук собственного голоса. En route [21] к Оушн-сити он сидел на заднем сиденье семейного автомобиля вместе с братом Питером, пятнадцати лет, и Магдой Г***, четырнадцати лет, хорошенькой барышней и настоящей юной леди, которая жила неподалеку от них на Б***-стрит в городе Д***, штат Мэриленд. В художественной прозе девятнадцатого века заглавные буквы, звездочки или и то и другое сразу употреблялись для усиления иллюзии реальности описываемых событий. Создается такое впечатление, словно автор вынужден опустить имена и названия из порядочности или из-за того, что опасается судебного преследования. Самое забавное, что в данном случае усиливается именно иллюзия, причем сугубо искусственными средствами, — что, впрочем, верно и в отношении многих других аспектов реалистической прозы. Возможно ли, допустимо ли с точки зрения правдоподобия, чтобы тринадцатилетний мальчик делал такие мудреные наблюдения? Четырнадцатилетняя девочка, с точки зрения психологического возраста, является ровесницей пятнадцати- или шестнадцатилетнего мальчика; следовательно, с точки зрения эмоционального развития, тринадцатилетний мальчик, какой бы он ни был замечательный во всех иных отношениях, младше ее на три года.

Три раза в год — на День Поминовения [22] , День Независимости и на День Труда [23] — семья выбирается в Оушн-сити на весь день, до самого вечера. Когда отец Эмброуза и Питера был примерно в их возрасте, такого рода поездки совершались на поезде, о чем упоминается в романе Джона Дос Пассоса «42-я параллель». Ездили обычно большими компаниями, по нескольку семей, с соседями, бедными родственниками, а зачастую и с негритянской прислугой; железнодорожные вагоны бывали битком набиты школьными экскурсиями, на всю школу; и каждый готов был поделиться с каждым жареной курицей по-мэрилендски, вирджинской ветчиной, фаршированными яйцами, картофельным салатом, воздушными бисквитами и чаем со льдом. В наши дни (то есть в 19**, когда и происходят описываемые события) принято ездить на машине — так быстрее и удобнее, хотя, конечно, уже не так забавно, потому что теряется camaraderie [24] от всеобщего веселья. Вот до чего мы докатились, говорит отец, жизнь в Америке теперь уже не та; дядя Карл замечает, что когда мальчики повезут в Оушн-сити свои собственные семьи, им придется лететь на автожирах [25] . Их матушка, сидевшая на первом сиденье, посерединке, так же как Магда на заднем, только руки у нее лежали на спинках кресел, так, как будто она обнимала обоих мужчин за плечи, не выразила восторга по поводу старых добрых времен, с этими чадными поездами и жуткими длинными платьями, в которых сдохнешь от жары; с другой стороны, без аутожиров она тоже вполне обойдется, если для того, чтобы на них летать, ей придется стать бабушкой.

Описание физической внешности и манеры поведения есть один из нескольких стандартных приемов характеристики персонажа, используемых авторами художественного текста. Немаловажна также и «активизация всех органов чувств»; когда деталь из области восприятия одного какого-нибудь органа чувств, скажем зрительная, «пересекается» с деталью из области восприятия другого, скажем со слуховой: в подобных случаях читательское восприятие настраивается на описываемую вами сцену, порой даже на сугубо подсознательном уровне. Данную процедуру можно сравнить с тем, как землемеры и навигаторы определяют собственное положение в пространстве через посредство двух или более компасных азимутов, то есть процесс, называемый триангуляцией. Коричневые волоски на предплечьях Эмброузовой матушки блестели на солнце как. Она была правша, но сняла со спинки кресла левую руку, чтобы нажать для дяди Карла электрическую зажигалку на приборной панели. Как только стеклянный шарик на ножке раскаляется докрасна, зажигалка готова к употреблению. Запах дяди-карловой сигары живо напомнил о. Дыхание океана властно доносилось до той площадки для пикников, в двух милях в глубь материка от Оушн-сити, на которой они всегда останавливались пообедать. Эмброузу и Питеру, когда они были поменьше, было нелегко вытерпеть целый час едва ли не в пределах досягаемости звука волн, разбивающихся о волноломы; даже и в нынешнем их возрасте сдержаться было нелегко, так чтобы радостное предвкушение, возбуждаемое терпким запахом морского бриза, не переросло в раздражение. Ирландский писатель Джеймс Джойс в своем весьма необычном романе под названием «Улисс», с недавних пор доступном и в нашей стране, использует для описания моря эпитеты сопливо-зеленое и яйцещемящее. Зрительное, слуховое, тактильное, обонятельное, вкусовое. Отец Эмброуза и Питера мог, одной рукой управляя черным «Ласаллем», седаном 1936 года выпуска, вытянуть при этом другой рукой из пачки «Лаки Страйк» сигарету и, что самое замечательное, нашарить потом в упаковке спичку, вынуть ее и чиркнуть о кремневую бумагу — и все это время он смотрел на дорогу. На этикетке спичечной упаковки была реклама военных займов и марок. Если вдуматься, изящная метафора, уподобление или другая фигура речи, вдобавок к очевидной «первоочередной» соотнесенности с предметом описания, имеет и еще один смысловой горизонт: ее можно рассматривать как отвлеченную от milieu [26] описываемых событий или, к примеру, как определенного рода характеристику ощущений, испытываемых повествователем, или даже как намек читателю на некоторые обстоятельства, повествователю доселе неизвестные; или же она может выставить в ином, менее однозначном свете сам предмет описания, порой иронически комментируя самоочевидный смысл сопоставления.

Сказать, что матушка Эмброуза и Питера была хорошенькая, значит ничего не сказать; читатель может принять данное утверждение к сведению, однако его воображение останется не включенным в процесс освоения текста. Кроме того, Магда тоже хорошенькая, хотя и совершенно в ином роде. Хотя она и жила на Б***-стрит, манеры у нее были очень даже неплохие и в школе она тоже успевала выше среднего. Если принять во внимание возраст, фигура у нее была уже просто шикарная. Ее правая рука небрежно покоилась на плюшевом покрытии сиденья, бок о бок с ногой Эмброуза, на которой, в свою очередь, лежала его собственная рука. Межножие, то есть пространство между ее правой и его левой ногой, находилось вне поля зрения человека, сидящего по другую сторону от Магды, как, собственно, и человека, которому вздумалось бы взглянуть в зеркальце заднего вида. Лицом дядя Карл напоминал Питера — или, скорее, наоборот. У обоих были темные глаза и волосы, оба невысокие, но крепко сбитые, с низким голосом. Левая рука Магды пребывала, быть может, в том же самом положении с левой от нее стороны. Отца мальчишек описать нелегко; в его внешности, как и в его манере, не было каких-то особенных отличительных черт. Он носил очки и был директором Т***ской окружной начальной школы. Дядя Карл был строительный подрядчик.