Чтение онлайн

— Глянь, что нашел!

И тут же рванул, чтобы схватить ее первым. Она была из белого стекла, из-под вина или из-под виски, с туго завинченной пробкой. На стекло поналипли спутанные прядки высохшей, пополам с песком, зостеры и гроздья мелких мидий. Этикетка слезла, остались только несколько параллельных белых полос, там, где клей лег гуще всего; бумажка внутри была свернута.

Вот это да! — воскликнул Перс. И тут же попытался выхватить бутылку, но Эмброуз заблаговременно убрал ее подальше.

Перс был вне себя от возбуждения, и привычный цинизм с него как рукой смахнуло.

— Слушай, как ты думаешь, откуда ее к нам занесло?

— Да откуда угодно, — голос у Эмброуза дрогнул. — Она могла годами плавать в океане! — Он отвинтил крышку и перевернул бутылку вверх дном, но бумажка не проходила сквозь горлышко.

— Надо палочку!

Они кинулись на поиски какой-нибудь более или менее прямой веточки, нашли, и Эмброуз залез ею в бутылку. Всякий раз, как ему удавалось дотянуть записку почти до самого выхода, а потом она срывалась, они оба выдыхали: «Эх ты!»

Сердце у Эмброуза выпрыгивало из груди. На какой- то момент Сцилла с Харибдой, Тайный Орден, братец Питер — все на свете провалилось в тартарары. И Пегги Роббинс, она тоже, хоть и не исчезла совсем с его внутреннего горизонта, оказалась включена в некую куда более широкую перспективу, роскошную и не слишком внятную, видимой эмблемой которой была обросшая морской травой бутылка. К западу тянулся этот новый горизонт, куда-то к западу, куда морской отлив нес соленую воду от берегов Восточного Дорсета. Из-за реки и залива, из-за огромного континента за рекой и заливом пришла по морю эта весть. Ее несли доселе не обозначенные на картах течения, неведомые рыбы тыкались в нее тупыми мордами, она плясала на воде веками, в свете неведомых звезд. И — в конце концов решилась наконец оставить океан; мимо мыса и мимо гавани, мимо черной банки и красной монашки заключенное в ней слово вымыло прямиком к нему в руки.

— Ради Бога, разбей ты ее, ну пожалуйста! — не выдержал Перс.

Перехватив бутылку за горлышко, Эмброуз ударил ею о заросший мхом и ракушками обломок кирпича. Слишком слабо. На лбу у него выступил пот. С третьей попытки бутылка раскололась, и записка выпала наружу.

— Моя! — крикнул Перс, но прежде, чем он успел до нее дотянуться, Эмброуз отшвырнул его в сторону, в песок.

Лицо у Перса перекривилось, и он захныкал:

— Ты у меня еще получишь!

Но Эмброуз даже и не взглянул в его сторону. Как только он поднял бумажку с песка, Перс бросился на него, но Эмброуз так навесил ему встречного свободной рукой, что тот заревел уже в голос и побежал по пляжу прочь.

Записка была — половинка небрежно выдранного из блокнота листа линованной грубой бумаги, сложенная в три раза. Эмброуз развернул ее. На верхней строчке густо-красными чернилами было написано:

ВСЕМ, КОГО ЭТО МОЖЕТ КАСАТЬСЯ

На предпоследней:

ИСКРЕННЕ ВАШ

В промежутке строчки были совершенно пустые, и нижняя строчка, где по идее должна была быть подпись, — тоже. Кое-где чернила расплылись и кляксами впитались в толстую пористую бумагу.

Мимо просвистела устричная раковина и шлепнулась чуть поодаль в песок: в сотне футов от Эмброуза Перс Гольц утер большим пальцем нос и отступил на несколько шагов назад. Эмброуз, не обращая на него внимания, медленно пошел вдоль берега. В Джунглях Сфинксы объявили в тайном заседании перерыв, чтобы поиграть на обрывистом речном берегу в царя горы. Перс метнул еще одну ракушку, сделал полуоборот и приготовился бежать; но догонять его было некому.

На душе у Эмброуза лежал какой-то новый, незнакомый и трудноуловимый груз. Он ничего и никому не скажет о том, что Питер ругался, и обо всем прочем тоже. Мысль о прегрешениях старшего брата больше ему не досаждала, и даже любопытно ему было теперь лишь постольку поскольку. Сегодня ночью — или завтра ночью — он безо всякой спешки узнает от Питера, что они там такое обнаружили в Логове и чем занимались: то, что он узнает, не удивит его, не расстроит: пусть даже он пока не посвящен в эти таинства, но где-то в глубине души он знает о них все, до самой точки, — и о других тайнах тоже.

Он переложил записку в левую руку, чтобы сподручнее было швырнуть в Перса устричной половинкой. А пока перекладывал, какой-то уголок его души отметил про себя, что отблескивающие на солнце продолговатые крошки в бумажной массе были — древесные опилки. Он и раньше часто видел их на листах бумаги из дешевых блокнотов, но как-то не отдавал себе в этом отчета.

Его Всемилостивейшему Величеству Параджадхипоку, Потомку Будды, Властителю Севера и Юга, Верховному Вершителю Судеб Приливов и Отливов, Брату Луны, Сводному Брату Солнца, Обладателю Двадцати Четырех Золотых Зонтиков

Офир-холл

Уайт Плейнз, штат Нью-Йорк

Сэр!

Добро пожаловать в Америку. Позвольте ничем не примечательному гражданину выразить надежду, что визит Ваш окажется приятным, а операция пройдет успешно.

Хоть мне и не выпала честь быть уроженцем Вашего королевства, я всегда с живейшим интересом следил и продолжаю следить за его развитием и принимаю близко к сердцу все его проблемы — в отличие от обычного среднего американца, в памяти у которого, к большому сожалению, имя этой древней страны вызовет разве что белых слонов и голубоглазых кошек. Я знаю, к примеру, что любимой шуткой отца Королевы Рамбаи было утверждение о том, что он побывал внутри Статуи Свободы, ни разу в жизни не ступив на территорию Соединенных Штатов: поскольку он бывал в парижских литейнях как раз в те самые времена, когда сей символ рождался на свет; сходным образом и я могу сказать, что всю свою жизнь я прожил в воображаемом Бангкоке.

Мой брат, с самонадеянностью которого, равно как и с прочими его грехами, я льщу себя надеждой ознакомить Вас ниже, даже осмеливался (будучи в подпитии) объявлять себя потомком безумного короля Файя Тах Сина, коего короля своевременное и вполне заслуженное убийство — подобно хирургическому удалению катаракты, если вы позволите мне прибегнуть к столь смелому сравнению — подарило погруженному во тьму королевству сиятельную династию Чаккри, каковую династию Ваше Величество, во всем присущем Вам великолепии, венчает нынче собственной своей персоной. Здесь, как, впрочем, всегда и везде, мой брат ошибается либо лжет: мы дети Запада, хорошо это или плохо, и, хоть мы и отмечены судьбоносным уродством, наше происхождение, вне всякого сомнения, весьма заурядно. И все же пусть претензии моего брата и лишены всяких оснований и сразу выдадут (буде он осмелится, что вполне в его духе, досаждать ими Вашему Величеству) низменность его натуры, они вполне могут послужить мне предлогом для того, чтобы ознакомить Вас с его характером, с деталями горестного моего положения и с моей к Вашему Великолепию петицией.

Правление династии Чаккри началось с насилия и закончиться может, как это ни печально, слепотой; моя собственная история берет начало в чем-то вроде слепоты, а исходом ее может оказаться убийство. К счастью, наши американские хирурги в состоянии справиться с первой угрозой; и мне остается только молить Бога, чтобы Ваше Величество — в качестве, так сказать, адекватной ответной меры — нашло в своем сердце место для забот об угрозе последней. Газеты уже сообщили о Вашем обещании выпустить на волю три тысячи томящихся в тюрьмах Вашей страны заключенных к следующему апрелю, дабы отметить разом и возвращение к Вашему Величеству зрения, и стопятидесятисотлетний юбилей правления Вашей династии: жест воистину царский. Но есть заключенные и заключенные; моя надежда-на освобождение совсем другого рода, от напасти, которую можно безо всякого преувеличения назвать пожизненным заключением человека невинного, чье единственное несчастье состоит в том, что он родился братом собственного брата. Заботы президента Гувера об удобстве Вашего Величества и то всенародное рвение, с коим сограждане мои готовы оказывать Вам любые услуги, наглядно доказывает, что царские прерогативы, даже и в Новом Свете, еще несут в себе отблеск былой божественности. Журналы ставят нас в известность о ничтожнейших деталях распорядка Вашего дня; в обществе только и разговоров о том, как Вы вошли туда-то и туда-то и как Вы оттуда вышли; одно Ваше слово срывает с насиженных мест сотни государственных служащих, меняет маршруты экспрессов, останавливает печатные станки, мобилизует лучшие медицинские умы нации. Так отдайте же приказ, чтобы меня в конце концов освободили от страданий столь же беспредельных, как Вашего Величества власть!

Посоветуете ли Вы мне смирение в отношении моего нынешнего состояния и даже приятие оного? Сошлетесь ли на пример Ханга с Энгом, которых Ваш предок сперва думал было предать смерти, а потом благословил? Но Ханг и Энг были совсем непохожи на нас с братом, именно в силу столь ярко выраженного между собою сходства; Ханг и Энг были друг другу как правая и левая рука; связь между Хангом и Энгом шла от самого сердца к самому сердцу: их общий пуп, боль в котором чувствовали оба, был эмблемой их братства, так же, как и присущая братьям манера сидеть, обняв один другого за плечи. И разве я не рыдал от зависти к стойкому Хангу, к верному Энгу? Разве не взывал я тщетно к их памяти, как к образцу не только нравственной силы, но и практической сметки? Ведь это именно они изобрели «двойной удар» при раскалывании поленьев, который до сих пор в ходу у работающих парами дровосеков Каролины; а их уникальный способ править четверкой лошадей на лесовозных тропах новой, приемной родины; их добродушная манера подтрунивать над железнодорожными кондукторами, которым они предъявляли один-единственный билет, признавая, что одного из них следовало бы ссадить с поезда, но настаивая при этом на праве другого следовать далее; их находчивость при попытке посадить одного из них под арест: другой, прибегнув к той же самой аргументации, пригрозил подать в суд, если его безо всяких на то оснований упекут за решетку; их счастливая женитьба на паре родных сестер, каковые принесли им в общей сложности двадцать два здоровых малыша, и жили при этом в двух разных домах; строгая очередность в праве на принятие решений и в выборе местожительства, через каждые три дня, невзирая ни на какие обстоятельства, и всяк был в собственном доме хозяин — правило, которому они строжайшим образом следовали до самой смерти Ханга в возрасте шестидесяти трех лет; берущая за душу последняя просьба Энга, скончавшегося от сострадания и страха тремя часами позже, чтоб мертвое тело брата подвинули к нему поближе, — разве не повторял я, подобно литании, рассказа обо всех этих чудесах своему брату, в те годы, когда еще смел надеяться на то, что мы когда-нибудь с ним поладим?