Чтение онлайн

Кто-то сказал: «Да врежьте вы ему, и все дела», но прежде, чем они успели до него добраться, Перс уже был снаружи. Он высунул язык и сымитировал губами звучный пёр в сторону Питера, который высунулся из лаза и чуть было не поймал его за ногу.

Потом Питер посмотрел на Эмброуза и, прямо оттуда, с земли, сказал:

— У нас начинается заседание.

— Ага, — добавил кто-то изнутри. — И детям строго воспрещается.

— Лизаться строго воспрещается, — официальным тоном, передразнивая Эмброуза, развил мысль другой невидимый член Ордена. Песочник Купер добавил, что еще что-то там тоже строго воспрещается, и слово было то же самое, из-за которого, если вовремя его сказать, он иногда начинал смеяться и забывал натравить на тебя своего чесапика.

— Давайте-ка вы с Персом уматывайте отсюда, — сказал Питер. Голос у него был не злой, но выражение на лице было странное, и он как-то очень уж быстро юркнул обратно в Логово, откуда теперь доносились радостно-возбужденные шепотки. Упомянули имя Пегги Роббинс, а потом кто-то рискнул здоровьем сказать, что попробует, — ну, попробуй — а вот и попробую, пригласить на следующее заседание Рамону Питерс.

Перс Гольц уже уплелся довольно далеко, на пляж. Эмброуз спустился с обрывистого берега, скользя и цепляясь за оранжевые корни подмытых водой и ветром деревьев, и нехотя пошел следом. Питер сказал: «Сам иди, и на хрен с хрена», и голос у него был такой, как будто он каждый день говорил такие вещи. И ругательные слова были тут — не самое худшее.

У Эмброуза сосало под ложечкой, и было такое впечатление, как будто он проглотил, не прожевав, слишком большой кусок; он поднял руку, повернул ее под нужным углом и увидел, что в порах выступили капельки пота. Вот что имеется в виду, когда говорят про покрылся холодным потом: очень похоже на школьные праздники, когда стоишь за кулисами и ждешь сигнала, чтобы выйти на сцену. Мысль о хахале в усиках и бакенбардах была невыносима: как он подмигнул, и эти его кудрявые волосы, и кожаная куртка поверх белой сорочки под зеленый галстук — за этим всем скрывалось что- то важное; в ушах звучали шепотки, и они говорили ему, что какие бы таинства сейчас ни шли своим чередом в Логове, к брату Визгуна Джеймса они имели совсем другое отношение, чем к Пегги Роббинс.

К ней он испытывал куда более сложное чувство. Он представил себе, как ее вышибают из медицинского Училища: отчасти из-за рассказов Хермана Гольца про старшую сестрицу, Эмброузу казалось, что впавших в немилость студенток вышибают с курсов медсестер поздно ночью и без одежды; интересно, подумал он, а что за человек их вышибает и куда потом деваются вышибленные из медицинского училища студентки.

Каждый из осенних ураганов взимал с речного берега свою положенную дань, и вся дальняя часть пляжа была завалена стволами когда-то упавших с обрыва деревьев. Соленые вода и воздух быстро освободили их от коры и добела вылизали древесину. Казалось, они никогда не сгниют; Эмброуз мог сколько угодно тереть рукой гладкое, как будто полированное сероватое дерево, и никаких тебе заноз. Коню понятно, что через какое-то время Джунгли исчезнут совершенно. Он к тому времени уже станет взрослым, и ему будет все равно. Вот только его детям, подумал он, будет, наверное, жаль тамошних извилистых тропинок и потаенных мест — хотя, конечно, если ты чего ни разу в жизни не видел, тебе этого нисколько и не жалко.

На самом берегу, в кучах выброшенных прибоем водорослей, где скакали песчаные блохи, вечно было полным-полно пустых банок из-под пива, грейпфрутовых шкурок и отравленных стоками с консервного завода пятнисто-белых окуней. Уж здесь-то гнили хватало. Но на песчаном пляже, на ветру и на солнышке, Эмброуз мог дышать полной грудью. В коктейле с морской солью и острым маслянистым запахом зостеры, гниль составляла непременный дух прибережья, который тревожил и радовал. Стояла светлая летняя ночь; Пегги Роббинс только что вышибли из медицинского училища, и единственное, что ей оставалось, чтобы укрыться от посторонних взглядов, — это сбежать в Джунгли и спрятаться в Логове Сфинксов. А в это время Эмброуз проснулся от скрежета и звяканья в переулке и вышел из дому, чтобы прогнать черных псов или близнецов Арни, или кто там рылся в мусорных баках. Очарованный благоуханием ночи, он вышел на берег и углубился в Джунгли — как вдруг услышал, что кто-то плачет. В логове было черным-черно; она сжалась в комочек у самой дальней стены.

— Кто там?

— Единственный мужчина, который всегда любил тебя.

Она бросилась ему на шею и поцеловала; потом, охваченная двойным чувством стыда, отпрянула прочь. Но если ее ласки и оставили его холодным, ни единым словом он ее не попрекнул. Он взял ее за руку.

— Ах, Пегги. Ах, Пегги.

Она снова принялась плакать, а потом случилось одно из двух. Может быть, она бросилась к его ногам, умоляя о прощении и заклиная его, чтобы он вспомнил о былой любви. Он поднял ее на ноги и утер ей слезы.

— Простить тебя? — повторил он глубоким, исполненным доброты и нежности голосом. — Любовь, Пегги, прощает все. Но, по правде говоря, я никогда не сумею забыть.

Он взял ее лицо в ладони; ее горькие слезы ручьем текли по его запястьям. Он выбрался из Логова и пошел на край обрыва; прислонился к дереву, стал глядеть в морскую даль. Постепенно Пегги затихла и ушла своей дорогой, он же, он еще долго пробыл той ночью в Джунглях.

С другой стороны, могло случиться и так, что в полуночной мгле он привлечет ее к себе, сожмет в объятьях и даст понять, что пусть он больше и не сможет уважать ее так, как раньше, он все равно ее любит. Они поцелуются. Долго и страстно они станут поверять друг другу свои самые заветные тайны; не скоро они покинут в ту ночь Логово Сфинксов; а потом он любовно возьмет ее на руки и отнесет на пляж, в теплую летнюю воду. Они станут плавать, покуда слезы не сделаются частью извечных вод земных; а затем, рука об руку, они пойдут по лунной дорожке к берегу. Выходя на отмели, они будут останавливаться и поворачиваться лицом друг к другу. Теплые легкие волны станут ласкать их босые ноги; капельки воды — отблескивать на их телах. Вода смоет стыд, вода смоет страх; и ничего не останется, кроме томительно-сладостного акта познания.

На лесном складе за госпиталем ряды сохнущих свежих досок перекладывали квадратными в сечении сосновыми жердями, для того чтобы между ними проходил воздух. Пляж был весь усеян этими палками, в три, в четыре, в пять футов длиной; и если взять такую за комель и метнуть ее, как копье, в воду, то лучшей подлодки просто не бывает. Перс Гольц стал пускать подлодки, а потом отлив нес их в сторону Джунглей, а Перс Гольц как будто бы за ними наблюдал.

— Ни шагу дальше, — сказал Эмброуз, когда Перс был уже совсем рядом.

Перс безразличным тоном процедил через губу:

— А что бы тебе не заткнуться?

— Мне всего-то и нужно будет, что подать знак, — заявил Эмброуз, — и они тут же поймут, что ты пополз туда шпионить.

За разговором они запустили еще по нескольку подлодок. Весь прикол был в том, как долго она будет идти под водой, не выходя на поверхность: если кинешь слишком плоско, палка будет просто скользить по поверхности; если слишком отвесно — ткнется носом в глубину, а потом вода вытолкнет ее обратно. Но если сделаешь все как надо, они входят легко и без всплеска, а потом всплывают, но уже через несколько ярдов. Руки у Эмброуза были длиннее, и он знал, как надо; Перса он обставил без труда.

— Да нет никакого знака, — сказал Перс.

— А вот и есть. Целая куча.

— А если и есть, то ты все равно ни одного не знаешь.

— Это тебе так кажется. Смотри.

Он вытянул руку в сторону Джунглей и сделал подряд несколько знаков пальцами, вроде тех, которыми изъясняется глухонемой мистер Нил, продавец яиц.

— Я им сказал, что мы пускаем подлодки и что беспокоиться не о чем.

— Ничего ты не сказал. — Но пускать подлодки Перс на минуту перестал и дальше по берегу тоже не пошел.

— Погоди-ка, — Эмброуз изо всей мочи сощурился в сторону деревьев.

— Идите… дальше… по… берегу. Они хотят, чтобы мы прошли чуть дальше по берегу.

Тон у него был уверенный и спокойный, и Перс, пробормотав себе под нос положенное: «Ну ты и врать», пошел тем не менее за Эмброузом следом в сторону нового моста.

Если Эмброуз лучше пускал подлодки, то в качестве бомбардира ему с Персом было не тягаться: тот бросал и выше, и дальше, и куда более метко. Теми ракушками, что побольше и поглубже, они пекли на воде блины; плоские подкручивали, чтобы те зарылись в воду, или бросали прямо, плоскостью вперед, чтобы они ушли как можно тише и без всплеска. Пивная банка, если запустить ее дыркой вниз, очень даже классно гудит. Так они себе пускали и бомбили, а потом Эмброуз увидел совершенно удивительную вещь. Среди морской травы лежала вынесенная прибоем бутылка с запиской внутри.