Чтение онлайн

Горбуны, жирные тетки, дураки — то, что человек не может выбирать, каким он будет, само по себе невыносимо. В кино он бы встретил в комнате смеха прекрасную девушку; их подстерегали бы самые страшные и самые настоящие опасности, и всякий раз им удавалось бы спастись на волосок от смерти; он делал бы и говорил все только так, как надо; она тоже; в конце концов они бы полюбили друг друга; он был бы совершенно уверен в себе; он бы не просто ей нравился, она была бы от него без ума; по ночам она лежала бы без сна и думала о нем, а вовсе не наоборот, — о том, как смотрится его лицо в таком-то и таком-то освещении, как он стоял, и что именно он сказал — и это был бы только эпизод, один из многих, в его прекрасной во всех отношениях жизни, один из великого множества сменяющих друг друга эпизодов. И вовсе не поворотный момент. Тому, что произошло в сарайчике, вообще не стоит придавать значения. Он презирает, он ненавидит родителей! Причина, по которой не имеет смысла писать рассказ про заблудившегося в комнате смеха, состоит в том, что либо всякий человек однажды пережил то, что переживает Эмброуз, в каковом случае и так все понятно, либо же ни один нормальный человек такого не испытывает, в каковом случае Эмброуз попросту урод. «Можно ли придумать в художественной прозе что-то более избитое и скучное, чем описание проблем подростка, наделенного тонкостью чувств?» И так затянуто, с такой претензией, как будто автор. Насколько человек, впервые попавший в комнату смеха, представляет себе дальнейшее развитие сюжета, развязка может ожидать его за первым попавшимся углом; возможно, не исключено, что он уже несколько раз оказывался в прямой досягаемости. С другой стороны, может случиться и так, что он едва-едва сдвинулся с отправной точки и все у него еще впереди, мысль, что и говорить, просто невыносимая.

Дополнительные данные: поднятые брови отца, когда он объявил о своем решении отправиться в комнату смеха вместе с Магдой. Теперь Эмброуз понимает (тогда не понимал), что отец задумался над тем, знает ли он, для чего комната смеха, — в особенности после того, как Эмброуз не стал возражать (а должен был бы) против того, чтобы Питер тоже к ним присоединился. Билетерша, похожая на ведьму, сровняла его с землей, когда он по невнимательности сунул ей вместо полтинника монетку с собственным именем, а затем беспардоннейшим образом привлекла внимание Магды к родимому пятну у него на виске: «Ты, девчушка, с ним поосторожней, вон у него какая отметина!» Она это даже не от злости, дошло до него, просто она вульгарна и не наделена тонкостью чувств. Где-то в мире живет молодая женщина с душой настолько тонкой, что она прочтет его сквозь, как стихотворение или рассказ, и увидит в его словах такие глубины, что когда он поведает ей о своих озарениях, она тут же примется объяснять, почему именно этого она и ждала от него, именно в этом и состоит его ценность лично для нее… и для всей как есть Западной Цивилизации! Нет такой женщины, по правде говоря, и быть не может. Отчаянная зевота на подходе к пасти. Рядом с центрифугой завсегдатай на скамеечке, шепотом совет: «Встань на четвереньки, перевернуть не перевернет, а увидишь все, что надо!» Собранность и самообладание как рукой сняло после первого же рывка: Питер радостно заголосил, Магда пошатнулась, взвизгнула, вцепилась в юбку; Эмброуз упал на четвереньки, плотно сжав от страха губы, и вылетел почти тут же, успев проследить, как выпавшая невзначай монетка с именем укатилась куда-то людям под ноги. И со стыдом увидел, что главное вовсе не в том, чтоб побыстрее проскочить; Питер сделал вид, что помогает Магде, и закричал: «Я вижу Царствие небесное!» — когда ее ноги оторвало от пола. Старикашка, автор предательской подсказки, одобрительно хихикнул. Потом темный зал с паутиной из черных нитей и записанным на пленку смехом: он взял Магду под руку, чтобы помочь ей удержаться на ногах, потому что пол был плиточный, а между плиток крутящиеся диски, которые подбрасывали ногу вверх, и принялся объяснять ей тихим, низким и спокойным голосом свою теорию насчет того, что каждый аттракцион в комнате смеха управляется либо автоматически, посредством фотоэлектрических датчиков, или же сидят где-нибудь специальные люди, смотрят в щелку и дергают за рычаги. Однако он трижды сам наступал на диски, и голос у него пропадал; впрочем, Магда и сама вопила что есть мочи; но один раз она, чтобы не упасть, обхватила его за талию, и на секунду ее правая щека прижалась к пряжке ремня на брюках. Он героически помог ей встать на ноги, и, наконец-то, у него была возможность прижать ее к себе, как будто для того, чтобы помочь восстановить равновесие и сказать ей: «Я тебя люблю». Он даже успел легонько опустить ей руку на талию, но тут сзади в них влетел матрос-с-девчонкой, отдавили ему большой палец на ноге и увлекли с собой Магду кверх тормашками. Девчонка у матроса была — развязная шлюшка с немытой головой, смеялась в голос и носила голубые рейтузы; Эмброуз понял, что у него все равно не хватило бы смелости сказать «Я тебя люблю», и он исполнился чувством презрения к собственной своей ничтожности. Насколько лучше быть простым матросом! Курчавым маленьким матросом третьей статьи; парень мигом подхватил обеих девушек, прижал их к себе с двух сторон и радостно поволок в зеркальную залу, в тридцать секунд добравшись до Магды ближе, чем то успел Эмброуз за все тринадцать лет. Она хихикнула в ответ на реплику, которую морячок походя бросил Питеру; она откинула волосы со лба движением настолько женственным, что у Эмброуза захолонуло в груди; отчего вульгарный жест Питера, который шлепнул ее пониже спины, показался ему особенно вульгарным. Но Магда лишь кокетливо поджала губки: «Но-но, мистер, держите руки при себе!» и, даже не оглянувшись, умчалась за Питером в лабиринт. Матрос пошел следом не торопясь, притиснув девицу к бедру; Эмброуз понял, что, во-первых, они были рады избавиться от него, от сопляка и зануды, во- вторых, они даже не обратили внимания на самый факт его отсутствия, а в-третьих, и это было самое главное, он разделял их облегчение. Ступив наконец из предательского коридорчика в зеркальный лабиринт, он снова осознал, отчетливее, чем когда бы то ни было, — с какой готовностью он сам себя обманывал, приписывая себе черты выдающейся личности; да что там, просто личности. Он даже заглянул в будущее и увидел, сморгнув от ужаса, что и дальше будет обманывать себя точно так же, как проклятый, всю свою жизнь, и интервалы будут становиться со временем все реже: слишком страшные иначе предстоят альтернативы. Слава, безумие, самоубийство; может быть, и то, и другое, и третье, все сразу. Невероятно, чтобы такой маленький мальчик смог сформулировать эдакое умозаключение, а в художественной прозе обычная правда всегда обязана уступать дорогу правдоподобию. Да и символика местами получается весьма ходульная. И все же Эмброуз М*** понял то, что не доходит до большинства взрослых: а именно, что пресловутое одиночество великих людей есть вовсе не популярный миф, но самая жестокая реальность — более того, причина здесь неотделима от следствия.

Все вышеизложенное, за исключением нескольких последних фраз, есть экспозиция, которую следовало бы поместить в самом начале текста, то есть гораздо раньше, или же перемежать ее время от времени сюжетными кусками, но уж ни в коем случае не подавать вот так, единой бесформенной массой. Ни один читатель не сможет столько времени продираться сквозь подобную нудятину. Интересен тот факт, что отец Эмброуза, человек, судя по всему, интеллигентный (на что указывает хотя бы его нынешняя профессия, директор начальной школы), ни разу не выразил своего отношения к тому, что делают его сыновья, ни положительного, ни отрицательного, — как если бы ему не было до них никакого дела или же, напротив, они ему отнюдь не безразличны, но просто он не знает, как поступить. Если сей факт внесет свою лепту в процесс внутреннего становления одного из них, который со временем станет знаменитым, но при этом глубоко несчастным в личной жизни ученым: к худу это или к добру? Да и сын, в свою очередь, тоже может в один прекрасный день задать себе вопрос; любопытно было бы, к примеру, узнать, мучился ли отец потом из года в год воспоминанием об этом дне или вообще ни разу о нем не вспоминал.

В лабиринте произошли два знаменательных события. Во-первых, наш герой нашел монетку с именем, которую обронил или выбросил кто-то другой: ЭМБРОУЗ — напоминает знаменитый плавучий маяк и еще любимый десерт покойного дедушки, мама готовила его по праздникам из кокосов, апельсинов, винограда и прочих разностей. Во-вторых, бродя среди бесчисленных умножений собственного образа в зеркалах, во-вторых, потерявшись окончательно в рефлексии, в раздумьях о том, что сама необходимость наблюдателя сводит на нет возможность объективного наблюдения, нет, все-таки лучше сделать его по крайней мере восемнадцатилетним, но, с другой стороны, тогда все прочее пойдет насмарку, он услышал, как где-то в лабиринте хихикают Магда и Питер. «Сюда!» — «Нет, сюда!» — кричали они, обращаясь друг к другу; Питер сказал: «А где Эмби?» Магда что-то прошептала. «Эмб?» — позвал Питер. Тоном дружеским и мягким. Он не ответил. По правде говоря, брат у него был бесшабашный парень, который мог бы и получше обращаться с единственным братом, но, с другой стороны, принимал его как данность и чаще всего относился к нему вполне по-человечески. У Эмброуза перехватило дыхание; где взять слова, чтоб обо всем этом сказать так, как нужно. И он стоял тихо, пока эти двое не ушли себе прочь, хохоча и топая ногами, не крикнули «ура», обнаружив выход из лабиринта, и не завопили следом от радости и страха, при виде того, что ожидало их следом. И только потом он сжал губы и пошел, как ему казалось, следом за ними, свернул не в ту сторону и выбрел на тот самый путь, по которому он с тех пор и блуждает.

Развитие действия в обычном сюжетном повествовании можно представить в виде диаграммы, именуемой треугольником Фрайтага:

или, если быть более точным, вариантом исходной диаграммы:

где АВ представляет собой экспозицию, В — начальную стадию конфликта, ВС— «нарастание действия», перипетии, или же развитие конфликта, С — кульминацию, или поворот сюжета, CD — развязку, или разрешение конфликта. Хотя нет никакой необходимости рассматривать данную схему в качестве общеобязательной, она, как и многие другие общепринятые условности, стала общепринятой благодаря тому, что в течение многих лет великое множество людей методом проб и ошибок выявило ее несомненную действенность; ею, следовательно, не следует пренебрегать, если только вы не намерены вовсе отказаться от драматических эффектов или же имеете свои четко выраженные основания предполагать, что преднамеренное нарушение «нормальной» структуры может в большей степени в большей степени усилить эффект сам этот эффект. Так можно продолжать и продолжать; так можно продолжать до бесконечности. Он скончался, рассказывая самому себе истории, во тьме кромешной; многие годы спустя, когда наконец наткнулись на этот огромный, никому доселе неведомый анклав комнаты смеха, участники первой экспедиции обнаружили в одном из тамошних извилистых коридоров его скелет и приняли его за деталь интерьера. Он умер от голода, рассказывая сам себе истории в кромешной тьме; но неведомый, неведомый лично ему, помощник оператора комнаты смеха прижался ухом к фанерной перегородке и записал каждое сказанное им слово. Дочь оператора, прекрасная молодая женщина с развитой не по годам фигурой, приникла вся к перегородке, отделенная от него только тонким слоем фанеры, и скорописью перенесла на бумагу каждое сказанное им слово. Так его ни разу и не увидав, она признала в нем одного из величайших гениев Западной Культуры, чьи озарения на грани смерти, чей удивительный отчет о пережитых страданиях вдохновит неисчислимое множество грядущих людских душ. И сердце ее разрывалось между любовью к несчастному юноше (ибо она любила его, да-да, хотя так ни разу его и не хотя и знала его только — но зато как близко! — по его словам и по тому спокойному, глубокому и низкому голосу, которым он говорил), между любовью и так далее и ее по-женски точной интуицией: только в страдании и одиночестве он обретет свой голос и так далее. Долгое умирание во тьме. Она тихо прижалась губами к шероховатой фанере, и слеза упала на страницу. Где она только что вывела скорописью Где она только что вывела скорописью Где она только что вывела скорописью Где она и так далее. Давным-давно мы должны были миновать вершину фрайтагова треугольника и расправиться с коротким denouement; сюжет не развивается от одной осмысленной ступени к другой такой же, он вертится вокруг своей оси, откатывается, отступает, мешкает, роняет вздохи, падает ничком, испускает дух. Кульминацией рассказа должен стать эпизод, в котором протагонист находит способ выбраться из комнаты смеха. Он, однако, такового не нашел, он, может быть, и вовсе ничего не ищет.

Какое отношение к нашей истории имеет война? Будут нынче в городе пускать фейерверки или нет?

Эмброуз брел, слабел, спал на ходу. Время от времени он по привычке пересказывал сам себе историю всей своей бессобытийной жизни, изложенную от третьего лица, начиная от самого раннего своего воспоминания, вводная фраза, о том, как летнее дыхание освежаемого приливными бризами Мэриленда колышет кленовые листья, и заканчивая вводная фраза про настоящий момент. Судя по всему, ключевыми эпизодами в этой истории в его пересказе были А,В, С и D.

Он вообразил себя долгие годы спустя, преуспевшим в жизни человеком, женатым, нашедшим свое место в мире, который давно оставил за плечами кризис переходного возраста. Он приехал на побережье со своей семьей, на праздник: как изменился Оушн-сити! Но в одном заброшенном, в одном случайно уцелевшем уголке возле пляжного настила случайно уцелели несколько аттракционов из времен былых: огромная карусель из рубежа веков, с чудовищными грифонами и механическим оркестром; пляжный трамвайчик, такие, говорят, запретили после несчастного случая в 1916 году; тир с механической машинерией, где изменились только образы врага. Его собственный сын хохочет вслед за Толстой Мэй и хочет узнать, что такое комната смеха; Эмброуз прижимает к себе крепкого парнишку, вынимает изо рта трубку и улыбается поверх его головы — жене.

Семейство возвращается домой. Матушка сидит между отцом и дядей Карлом, а тот добродушно подсмеивается над ним, а тот усмехается, вспоминая, что боевой товарищ, с которым они плечом к плечу пробивались к выходу из комнаты смеха, оказался — слепая негритянская девушка: к обоюдному чувству неудобства, поскольку они уже успели излить друг другу душу. Но таковы уж стены предрассудков, которые даже. Где чья рука? Какова она должна быть на ощупь. Он грезит о комнате смеха, огромной, по сравнению с которой все до сей поры построенные комнаты смеха кажутся просто крошечными; но кто знает, быть может, к тому времени они давно уже выйдут из моды, как пароходы или экскурсионные поезда. Вид-то у нее уже и без того довольно ветхий: на фризе карусели — дамы в чем-то складчато-просторном, о таких, должно быть, грезил в подростковых снах отец его отца; если он и дальше будет об этом думать, его стошнит печеным яблоком.

Он думает: а выйдет ли из него нормальный, достойный человек? Что-то не сложилось; не привилась вакцина; на посвящении в бойскауты, на праздничном костре, он только притворялся, будто действительно тронут до глубины души, как притворяется с тех самых пор и до сего дня: будто в комнате смеха не так уж и плохо, будто он слегка прихрамывает. Сколько это продлится? Он провидит уникальную, поразительную комнату смеха, невероятно сложную, но управляемую от и до с огромного центрального пульта, нечто вроде церковного органа. Ни у кого просто не хватает воображения. Он мог бы сделать такую сам, своими руками, проводку, и прочее, а ведь ему всего тринадцать лет. Он будет оператором: лампочки на приборной панели расскажут ему о том, что происходит в каждом закоулке ее умной, се многообразной беспредельности; одним нажатием тумблера он облепит путь вот этому парню, осложнит вон тому, просто для того, чтоб соблюсти баланс; если покажется, что кто-то потерял дорогу или испугался, оператору достаточно всего лишь.

Вот бы он никогда в жизни не попадал в комнату смеха. Но он туда уже попал. Потом: вот бы сейчас умереть. Но он не умер. И следовательно, судьба ему с тех пор строить комнаты смеха для других людей и тайком нажимать на пружины — хотя он сам с гораздо большим удовольствием оказался бы среди любовников, для которых, собственно, и строятся комнаты смеха.

Ясновидящие советуют изъясняться в третьем лице, на манер фиванца Тиресия. Насыщение есть лучшее лекарство от поглощенности самим собой: повторять историю снова и снова, пока она, как заговоренное слово, окончательно не потеряет смысл. Именно это слабительное прописывает себе и сам Тиресий, в интересах объективности и для того, чтобы стряхнуть с себя истории других — Эдипа, Эхо, — которые чуть времени спустя принимаются вновь его отвлекать, как отвлекали незадолго до этого; ибо он знает все.

Нарцисс отвечает, что рецепт уж больно гадкий, он, однако, слишком устал от самого себя, чтоб не попробовать. С чего начать. Пещера пророка — вот, пожалуй, самое подходящее место; он забрел туда однажды утром, спасаясь от домогательств поклонников. Охота на оленя как-то сама собой переросла в очередную любовную гонку с преследованием, на сей раз ее возглавила некая назойливая нимфа, за которой вскоре увязались бывшие охотники. Потребовались все нарциссовы таланты и силы, умноженные чувством обиды, чтобы в который раз сбить всю эту свору со следа.