Чтение онлайн

Вход в пещеру темный, но не настолько, насколько бы хотелось. Снаружи надрывается самый пылкий преследователь, педераст Амейний, будучи отвергнут с презрением. И нимфа мягко вторит уговорам мерзкого педика. Целомудренный Нарцисс вздрагивает, пытается залезть поглубже, теряет опору, не решается даже вскрикнуть, плачет. Разве это жизнь! Его хватают, он кричит, его отпускают. Почему? Что будет дальше? Разве он уже не дал сорвать свой цвет? Кто это сказал?

Тиресий, пророк. А что он тут делает? Говорит с Нарциссом. Откуда он знает — потому что он знает все. Почему он не в Фивах? По той простой причине, что в Фивах сейчас, как и в прошлый раз, как и в будущий, период междуцарствия, не самые лучшие времена для пророков: отсюда его столь экстравагантное поведение. Сперва был сфинкс, чья элементарнейшая загадка просто не заслуживала никакого внимания со стороны Тиресия; он удалился в Феспийскую пещеру, где давал советы голубой нимфе Лейропе, матери Нарцисса. Нынешняя заваруха много хуже: Эдипова трагедия, просто жуть, рассказывать не хочется. Третья и последняя, пару месяцев спустя, еще того чернее, с точки зрения Тиресия.

Нарцисс раздумывает о том, что после долгих месяцев уверток и ухищрений он наконец попался, он в полной зависимости от ясновидца, потенциальная жертва изнасилования. Он прикидывает, который из сюжетов по сути своей более ироничен: в поиске спасения для собственной невинности там, где невинность и незнание принципиально невозможны, или в том, чтобы упасть в первые в его жизни объятия, из коих он выйдет, ни на кого не произведя впечатления. Мало на свете Тиресиев.

Апострофа.

Есть люди, чей внешний вид приятнее, чем у большинства, их немного, еще того меньше людей откровенно красивых; Нарциссу предначертано судьбой — пусть в том и нет ни вины его, ни заслуги — быть прекрасным превыше всяких человеческих пределов. На первых останавливают взгляд, на вторых оглядываются; Нарцисс, как явление бога во плоти, повергает в смятение все чувства разом. Философ развивает мысль о том, что красота чувственно воспринимаемая ipso facto желанна более, чем не— ему достаточно лишь раз зацепиться за Нарцисса взглядом; осекшись, он отрекается от сказанного. Муж, не питавший сомнений в своей мужской идентичности, признает, что не все так просто: был с ним однажды из ряда вон выходящий случай, когда он вдруг начал задумываться о мальчиках. Женщина, доселе безразличная к тому, что в мире есть мужчины более красивые, чем ее мужчина, встречает такового в Нарциссе и ссорится с любовником. Мудрость состоит в том, чтобы не позволять чудесному образу задерживаться на слишком долгий срок или возвращаться, и в большинстве случаев с памятью удается договориться по-хорошему: философ возвращает в исходное состояние пошатнувшуюся было мировоззренческую позицию, мужчина — мужественность, женщина — мужчину; и каждому сей опыт столкновения с исключением настолько исключительным, что рушатся нерушимые системы правил, приносит некое очищение, по крайней мере хочется в это верить. В людях менее дисциплинированных и мудрых удивление быстро вырождается в примитивнейшую страсть. Циники, власть имущие, распутники, люди, свободные от всяких обязательств, страстные, импульсивные, бросаются в погоню за удовлетворением своих желаний. Тьмы людишек посредственных, чуждых необычной или сильной страсти, также теряют покой, как будто обращенные в новую веру. Расставляются ловушки, преподносятся дары, по ночам роют ловчие ямы. Его собственная кормилица, по словам Лейропы, позволяла себе с младенцем различные вольности: у ти манюсенький какой. Да и сама Лейропа — с ней-то что такое? Выбравшись из-под скользкого речного бога, она первым делом идет к пещерному пророку. Какой совет он ей предложит? Тиресий не склонен сам себя цитировать; он жалеет, что не дал совета в этом же роде Эдипу, и хватит об этом. Если хочешь дать добрый совет, не вдаваясь в подробности, вариантов у тебя немного. Лейpопa предлагает себя Нарциссу, едва он входит в первый юношеский цвет, и умоляет не слушать ее: беги в леса! И он бежит в прошлюшенные насквозь и выпидоренные вдоль и поперек кусты, где каждый день подмигивают из самой гущи прекрасные леди, а джентльмены, скрючившись, сидят в засаде.

Приняв все это во внимание, поражаешься неуязвимости Тиресия, если только он не играет в кошки-мышки. Неужто жертва произвела на него настолько сильное впечатление, что он никак не может взять себя в руки и навернуть ее наконец. Вместо дефлорации — флирт? Нет-нет. Ясновидение — лучший антиафродизиак. Еще имеет смысл вспомнить: Тиресий вообще на достаточно долгое время был лишен мужского достоинства. А кроме того, он слеп, как летучая мышь, иначе бы он не ориентировался в пещере настолько свободно.

Нарцисс — он задет или испытывает облегчение? Оба знают ответ на этот вопрос. Он тут же спрашивает: как человеку в его положении удобнее обороняться от посягательств мира. А зачем от них обороняться? История Тиресия лучший тому пример. И Эхо. Эхо? Нимфа, в столь раннем возрасте и столь всецело одержимая Паном, что все ее последующие романы кажутся просто излишними. Пораженная бессмертием как тяжким недугом, она отринула жизнь и научилась рассказывать придуманные истории; с таким искусством, что Олимпийцы просили ее повторять их снова и снова. Иные живут ради любви или лжи; Эхо живет ради любовно сотканных обманов, любит ради того, чтобы их оживить. При помощи своих испытанных историй она забавляет окружающих, а сама сохраняет разум; но ее использует Зевс, заставляя отвлекать свою ревнивую жену, покуда он резвится с горными нимфами. Еще, еще раз, просит царица небес; и с каждым пересказом — еще одна вершина покорилась. Когда кончается вымысел, начинается проза жизни; Зевс взысканию не подлежит, за все платит Эхо. Голос остается при ней, но отныне она не может говорить сама за себя, но только возвращать чужое удовольствие, не принимая в расчет своего собственного.

Это имеет какое-то отношение к Нарциссу, мудрый Тирссий? Чья это история? Это история о недостатках, продолжением которых являются достоинства. Эхо никогда, как гласит молва, не повторяет всего, целиком, как сплетня или зеркало. Она редактирует, повышает или приглушает тон, она использует чужие слова в своих целях. Самое время вспомнить о ее встрече с Нарциссом — а кто же еще привел его ко входу в пещеру. Противоположности совпадают в пространстве и во времени. Надо бы повторить историю, если дело и впрямь того стоит.

Я повторю историю. Многих ее фокусы сбивают с толку, но Нарцисс по-прежнему уверен, что он один, и потому говорит первым, в первом лице.

Я не могу идти дальше.

Дальше.

Здесь есть кто-нибудь не будь.

Кто ты?

Ты.

Я?

Ja.

Тогда хочу себя увидеть!

Вот видишь?

Девица! Дивиться.

И так далее и так далее. Главная проблема рассказчика — избыточное присутствие в рассказе: Тиресий советует, в случаях избыточной самоидентичности и coitus irrequitus [36] , сделать из умения уйти вторую натуру. Он видит, как нимфа стирает себя с лица действительности, пока от нее не останется один лишь голос, который продолжает преображать бессмысленные звуки в плач об утраченной любви. Возможно, здесь ее история подходит к концу, возможно, рассказ можно сам по себе начинать сначала. Не вполне, не вполне: пусть даже всевидящий Тиресий не в состоянии отследить недоступного глазу, рассказчика от рассказа отличить все еще возможно, посланника от послания. Осталось усвоить только лишь один урок: когда его усвоит Эхо, умней никто не станет.

Но Нарцисс! Что сталось с достойным жалости, не замечающим чужих достоинств Нарциссом, наркотиком, к которому пристрастились столь многие, и пели самих себя, делая вид, что поют ему славу? Не вознамерился ли Тиресий дать ему во тьме совет? Нет. Если не считать предсказания о том, что истинная любовь ждет его у Донаконского источника; познать самого себя — будет шагом для Нарцисса не менее фатальным, чем для Эдипа. Странный совет! Видеть правду — одно, высказать ее — совсем другое.

Ну, и где же мы теперь? То есть где теперь Тиресий и Нарцисс? Где-то неподалеку от Донаканского источника. А кто рассказывает эту историю и кому? Личность рассказчика несущественна, заявляет Тиресий; повесть остается неизменной, и вполне вероятно, что оратор может оказаться своим же единственным слушателем. С тех пор как встретились в пещере пророк и прохожий, ясновидящий и затерявшийся, прошло, по всей видимости, немало времени. Но что такое время, если прошлое и будущее в равной степени темны и прозрачны? Дар самоузнайства — подарок, приносящий боль: Нарцисс тоскует по любви; Тиресий предвидит конец своей способности предвидеть, дальше — тьма. Оба говорят сами с собой. Фивы не выдержат осады; беженцы будут идти и идти на север, чтобы основать там новый город, и не узнают о том, что их пророк умер в тот самый момент, когда аргивяне взяли город старый. А пока он бродит по феспийским чашам, зовет по именам своих былых товарищей и до полного изнеможения следует насмешливому эхо. Э-эй! Э-ге-гей! Она падает ничком возле хихикающего себе под нос источника и засыпает — или умирает. Голос, который по-прежнему звучит у него в ушах, продолжает аукать и звать; теперь он пересказывает историю Нарцисса, с самого начала.

Почему Тиресий не сказал Нарциссу то, что однажды сказал Лейропе, что ее сыну суждена долгая и счастливая жизнь, если только он никогда не познает себя? Ибо то, что было тогда посланием, стало теперь посланником. Нечего и говорить, он видел и видит, как тщетно и отчаянно жаждет Нарцисс любви, так, что в радости любовной погони забывает о тех, кто за ним гонится. Что же до нимфы, чей медовый голос по-прежнему переговаривает сказанное им, он отпускает в ее адрес пару крепких слов и слышит, как она бальзамирует их, превращает их в музыку. Как мастурбирующий юнец, рано или поздно он себя отыщет. Он замечает и приветствует свое смазливое alter ego в лужице родниковой воды; в лужице воды его эго, встрепенувшись, смазливо машет ручкой: гляди! Он тщетно пытается обнять своего зеркального двойника; он узнает то, о чем Тиресий не мог его предупредить. Познав самого себя, он что, превратился в педика? Не вполне, не вполне. Он принимает решение покончить с собой, а заодно и с возлюбленным. Ну-ка, вместе. Бесплодно любимый, прощай!

Ну что ж. Здесь история, по идее, должна бы и закончиться. Как так вышло, что голос продолжает настаивать на своем существовании, кому бы он ни принадлежал? Он не похож на голос нимфы; должно быть, свой собственный она давным-давно утратила. Эхо говорит, что Тиресию в данном случае верить нельзя. Пророк. Слепой или мертвый, цветок, лишенный глаз, разложенная на составные элементы повесть — никто из них не в состоянии отличить рассказчика истории от того, кому ее рассказывают. Нарцисс может показаться полной противоположностью Эхо: он гибнет, отринув все на свете, за исключением самого себя; она остается жить, бесследно стерев самое себя с лица земли. Однако приходят они к одному и тому же: Нарцисс никогда не вожделел к самому себе, но исключительно к своему отражению, Эху своей мечты; его смерть должна быть столь же половинчатой, как и его самопознание, — настаивает голос, настаивает и настаивает.

Можно ли ему верить? Тиресий сбился с пути; его обманул некий голос, не исключено, что его же собственный. История Нарцисса, Тиресия, Эхо повторяется снова и снова. Утверждают, что Нарцисс устал от самого себя и жаждет полюбить другого; по совету Тиресия он принимается рассказывать свою историю в третьем лице, как ясновидящий, пока она окончательно не потеряет всякий смысл. Без толку: собственное объективированное я увлекает его тем более, подобно цветущему образу, отраженному в лужице родниковой воды. Напрасно Тиресий предупреждает, что нимфа может оказаться отнюдь не альтруисткой, но душонкой лживой, увертливой и ловкой на язык. Кто знает, по какой такой причине ее любовь обернулась сплошным пересмешничеством? То, что она возвращает в обмен на чужую речь, может быть сплошным набором ложных интерпретаций; в особенности же не следует доверять ее словесным реверберациям, если речь при этом идет о ней самой. Без толку, без толку: в Нарциссе пробуждается нежность; она говорит на его языке; Тиресий раздумывает над тем, что если уж человек решил озаботить свое обреченное я кем-то другим, лучше начать с того, кто ближе прочих и готов пойти навстречу. Может быть, и ему следует сделать то же самое: отвлечь себя Нарциссом от того, что он знает о самом себе; молчать и слушать, как тает его голос.

Вот так мы и медлим всю отведенную нам вечность на грани самопознания — не вы и я, но Нарцисс, Тиресий, Эхо. Где они: все еще в Феспийской пещере? Или спустились все вместе к источнику? Нарцисс обращается к Тиресию или Тиресий к Нарциссу? Или они оба уже испустили дух?

У пророков нет будущего. Слепой Эдип никогда не увидит перекрестка трех дорог. Нарцисс мечтал о смерти, еще до того, как был зачат; любовник, которого ему не суждено познать вовеки, заранее пустил в нем корни. Мертвый Тиресий по-прежнему глядит, широко раскрыв глаза, туда, где обнаженный вход в пещеру Мудрости. Наша история закончилась, так и не успев начаться.