Чтение онлайн

Жена Федериго Элеонора также была членом Совета и имела там немалое влияние. Как и в случае с Констанцией, это влияние было связано скорее с экономикой, чем с идеологией. Как независимый правитель своего апанажа (camera reginale), королева контролировала значительную часть жизненно важного региона Валь-ди-Ното, самым важным городом которого были Сиракузы с постоянным населением около 8.000 человек. Если добавить другие города, входившие в апанаж, то под властью королевы было около 20.000 человек. Ее апанаж был местом проведения двух важнейших торговых ярмарок (в Сиракузах, начинавшейся в праздник Рождества Богородицы, и в Лентини, в праздник Вознесения), а также экспортировал вино, зерно и соль[579]. Сиракузы, по сути, обладали монополией на весь экспорт по всей прибрежной территории залива Августа[580]. Город стал настолько важным торговым центром, особенно для торговых путей на восток и юг, соединявших Сицилию с Грецией, Египтом и Мальтой, что сиракузская сальма стала стандартной мерой для всей сельскохозяйственной продукции в восточной части королевства[581]. В 1299 году правительство предоставило городу привилегию, освобождавшую его продукцию от внутренних пошлин, взимавшихся с других видов внутренней торговли. Однако эта привилегия могла быть утрачена в случае отчуждения или конфискации земель, находившихся под контролем города. Это привело к довольно устойчивой социальной структуре, поскольку земля редко переходила из рук в руки. В более поздние годы, когда королева хотела наградить кого-либо или чувствовала необходимость в дополнительных пожалованиях, чтобы купить лояльность, она обходила запрет на отчуждение земли, предоставляя вместо этого различные права на пастбища, покосы, доступ к воде и т. д., связанные с землей, но не саму землю[582]. Однако общий рост экономики основанной на торговле сделал Сиракузы, да и весь апанаж, привлекательным местом для тысяч людей, бежавших от упадка и нищеты из Валь-ди-Мазара. Это был единственный регион королевства, население которого во время царствования Федериго в абсолютных цифрах увеличилось.

Элеонора обладала над этим районом всей полнотой уголовной и гражданской юрисдикции и через своих наемных агентов осуществляла сбор налогов. О ее деятельности сохранилось мало документальных свидетельств. Но то, чем мы располагаем, указывают на то, что она серьезно относилась к своим обязанностям, хотя и не всегда удачно подходила к назначению своих чиновников. Личный фаворит, которого она представила ко двору в 1307 году и которому поручила несколько мелких дипломатических миссий, Пере Фернандес де Вергуа, оказался льстецом и приспособленцем, коррумпированным чиновником, который также пытался обогатиться женясь на богатых вдовах и молодых наследницах. По рекомендации Элеоноры MRC назначил Пере Фернандеса королевским сборщиком налогов в Кальтавутуро, где его вопиющее злоупотребление своим положением вызвало бурные народные протесты и в конечном итоге привело к его отставке. Позже Пере был уличен в подделке ряда документов (в частности, завещания своей первой жены, по которому он получил 2.000.00.00) и был изгнан из королевства. В конце концов он организовал заговор с целью убийства Федериго, которого винил в том, что ему не удалось занять то положение в обществе, которого, по его мнению, он заслуживал[583].

Элеонора была очень набожной женщиной. Со дня своего прибытия на Сицилию (она вышла замуж за Федериго в соответствии с условиями договора Кальтабелотте) она посвятила все свои силы восстановлению разрушенных церквей и монастырей королевства, а также строительству новых больниц и евангелических школ. По преданию, она, в 1307 году, профинансировала строительство собора Кастроджованни, продав все своих драгоценности. Она щедро одаривала монастыри, как в своем апанаже, так и за его пределами. Например, монастырю Санта-Мария-ди-Ликодия, в окрестностях Патерно, она даровала земли, куриальные права и деньги для того, чтобы насельники молились за королевскую семью. Этот дар был в своем роде провидческим, поскольку Федериго умер в Патерно по пути в Кастроджованни[584]. Ее поддержка монастырей продолжалась и после их основания или возрождения. Особенно это касалось женских монастырей, где Элеонора активно участвовала в их повседневной жизни, наблюдая за выборами настоятельниц, набором монахинь, регулярностью богослужений и поклонением реликвиям[585]. Она посещала женские монастыри по всему королевству, часто вместе со своими детьми, и регулярно участвовала в их богослужениях, отдавая предпочтение ордену францисканцев[586].

По-видимому, королева прежде всего считала своей главной обязанностью содействовать соблюдению религиозных обрядов и реформированию морали. Хотя конкретные свидетельства ее отношений с евангелическим движением отсутствуют, сохранился ряд свидетельств, указывающих на то, что она была приверженцем спиритуалов. Мы уже видели, что Элеонора серьезно отнеслась к предписанию Арнольда де Вилановы, согласно которому она и ее придворные должны были совершать публичные ритуалы в каждом соборе и больнице каждого города, который они посещали, одетыми как олицетворения Веры и Надежды, "чтобы таким образом люди могли иметь видение, [подобное тому], как Богоматерь входит в место страдания, чтобы утешить тех, кто там находится"[587]. Вероятно, именно в таком облачении она возглавляла процессию с мощами Святой Агаты вокруг Катании во время извержения вулкана Этна. Королева не только устраивала чтения Писания на местном языке по воскресеньям и праздничным дням, но и заказала для назидания королевских детей перевод Диалогов (Dialogues) Григория Великого, одного из немногих значительных текстов на сицилийском диалекте, сохранившихся со времен царствования Федериго[588]. Даже в таком мирском деле, как назначение нового бальи для управления своими владениями в Патерно, ее забота о духовной жизни общины преобладала над всеми другими соображениями. Когда королева в 1311 году назначила Руджеро Гала бальи, в самый разгар увлечения Сицилии пророчествами Арнольда об апокалиптической роли королевства, она указала, что его первой и главной обязанностью было "внимательно следить за тем, чтобы, если он найдет кого-либо, хулящего Бога, Пресвятую Деву или святых, или кого-либо, злословящего королевское величество, чтобы он не принимал от них никаких поручительств (т. е. обещаний явиться в суд), но должен был немедленно схватить их и отвести к судье". По сицилийским законам, большинство обвиняемых преступников имели право внести залог и оставаться на свободе до суда, но страстная евангелическая атмосфера воцарившаяся на острове не давала такой свободы тем, кто даже по слухам был виновен в богохульстве. В соответствии с учением Арнольда и Ordinationes generales, королева приказала своим бальи арестовывать и всех тех, кого застанут за игрой в кости или карты[589].

Но Элеонора, как бы ни способствовала она установлению общей атмосферы семейной заботы и реформаторского благочестия, была всего лишь одной женщиной, и вряд ли представляла большинство. Для остальных женщин Сицилии жизнь в начале XIV века по-прежнему подчинялась нормам и ограничениям традиционного, консервативного общества, которое стремилось прежде всего защитить своих женщин от суровости жизни, ограничивая их участие в мирских делах. Женщины вели домашнее хозяйство, ухаживали за детьми, работали повитухами, трудились в семейных лавках и иногда, хотя и редко, получали образование. По большей части их жизнь определялась, если не диктовалась, потребностями семьи. Только овдовев, женщины обретали определенную одобряемую обществом независимость. Считалось, что, выполнив свой долг перед семьей и имея относительно небольшие перспективы на повторное замужество после окончания детородного возраста, женщины получали от общества право распоряжаться своей судьбой. Но тяжелые обстоятельства 1320–1330-х годов фактически лишили их даже этой временной привилегии, поскольку их экономическая независимость (для тех, кому посчастливилось ее достичь) рухнула вместе с окружающими городскими структурами, вынуждая их во многих ситуациях объединять ресурсы и жить группами.

Законы и обычаи полностью определяли отношения полов того периода. Несмотря на уникальные обстоятельства, которые привели к их появлению, законы Сицилии в отношении женщин были созвучны культурным нормам, существовавшим гораздо дольше. Прежде всего, эти нормы предписывали скромность. Как с юридической, так и с культурной точки зрения, скромность, смирение и послушание были высшими добродетелями, которых требовали от сицилийских женщин. Подолы платьев не могли быть выше четырех ширины ладони от земли и влекли штраф в размере 06.00.00 для женщины, которая носила платье не установленное нормами, и 03.00.00 для той, кто его пошил[590]. На женском наряде разрешалось иметь не более семи простых пуговиц[591]. Не желая препятствовать торговле, закон разрешал портным изготавливать более вычурные наряды для женщин несицилиек при условии получения специальной правительственной лицензии. Непреднамеренным следствием этого стало то, что межэтническая напряженность в 1320–1330-х годах легко обострялась из-за мнимого изобилия иностранцев, проживавших в королевстве, поскольку они наслаждались своими изысками, в то время как сицилийские женщины потели под тяжелыми, грубыми одеждами из шерстяной ткани. Шелк также был запрещен, даже для женщин из знати. Поскольку штрафы за нарушение этого запрета были особенно высоки (12.00.00 для носительницы одежды и 06.00.00 для ее изготовителя), вероятно, закон был направлен не только на то, чтобы обеспечить скромность в одежде, но и на то, чтобы максимально увеличить доступность шелка для экспорта[592]. Центр шелкового производства находился в Валь-Демоне (помимо Ачи и Катании, шелкопрядов разводили в Мессине и в королевской резиденции в Кастрореале), а экспортная пошлина на шелк приносила значительный доход в государственную казну. Другие законы регулировали ношение жемчуга, декоративных перьев и украшений.

Эти законы, как и все средневековое законодательство о роскоши, иллюстрируют патерналистские настроения законодателей, которые считали своей обязанностью контролировать мораль и экономическую деятельность своих подданных. Роскошь презиралась как ненужная трата денег и как признак морального разложения. Только требуя соблюдения приличий и строгой личной экономии, можно было довести до конца начатую в 1302 году реформу городского общества. Таким образом, эти законы отражают характер послевоенного восстановления, ведь королевский двор, как бы безоговорочно он ни принимал евангелические воззрения, не должен был беспокоиться об ограничении использования женщинами шелка, золота, жемчуга и драгоценных камней, если бы значительное число женщин не было в состоянии себе их позволить. Описанная Пери euforia dei consumi (эйфория потребительства) затронула состоятельных женщин в той же мере, что и мужчин. При наличии солидного дохода многие стремились забыть о материальных лишениях, вызванных Войной Сицилийской вечерни, поэтому потакание дорогим нарядам происходило параллельно и, возможно, отчасти в качестве личного вознаграждения за то, что после 1302 года монастыри и приходские церкви были переведены на народные пожертвования. Это действительно было широко распространенным явлением. Тот факт, что законы подчеркивали, что эти запреты распространялись даже на дворянство, ясно указывает на то, что дворянки были не единственными кто мог позволить себе такую роскошь. Это говорит о том, что женщины недворянки проживавшие в городах преобладали в совокупном, хотя и не подушном, потреблении предметов роскоши. Но откуда взялось это богатство?

Для землевладельцев ключ к разгадке лежал в старом законе, гласящем: "Чтобы в будущем не возникало никаких сомнений относительно наследования графов, баронов и всех, кто владеет от нас фьефами, мы приказываем… чтобы дети, затем внуки, затем правнуки и так далее до бесконечности… могли свободно и абсолютно наследовать [земли и богатства] независимо от пола… Но прерогатива пола должна быть сохранена, чтобы мужчина был предпочтительнее женщины, а старший — младшего". При отсутствии наследника мужского пола женщины имели право наследовать семейные земли. Этот закон распространялся в равной степени на королевский домен и внутренние территории острова и гарантировал право владения женщинами землями, предприятиями, коммерческими правами и торговыми привилегиями[593]. Учитывая, что тысячи мужчин погибли в войнах, а сотни других были изгнаны или казнены, большая доля земли и значительная часть городских предприятий и богатств (точные цифры неизвестны) к 1302 году перешла в женские руки. Более того, начиная с 1321 года, продолжающиеся потери в заграничных и гражданских войнах привели к тому, что еще большее богатство, в пропорциональном отношении, оказалось в руках вдов и осиротевших дочерей. Так, например, Макальда да Палицци, дочь королевского канцлера Винчигуэрры да Палицци, в 1305 году унаследовала семейные земли в баронстве Каммарата после смерти своего отца и старшего брата Кристофоро. Хотя на момент получения наследства она была замужем, донна Макальда получила земли в личное владение, над которым ее муж не имел никакой власти, а ее последующее решение сдавать земли в аренду обеспечило ей личный доход в размере 20.00.00 в год. Такие женщины знали свои права. Когда Маргарита да Скордиа унаследовала земли близ Лентини, полученные ее отцом в качестве фьефа от Папы, а хитрый налоговый чиновник попытался вымогать у нее феодальные подати, полагая, что она не знает законов, она подала на чиновника в суд и представила целый пакет документов, подтверждающих законность ее наследства и статус фьефа, не облагаемого налогом. Маргарита выиграла дело, а чиновник с тех пор пропадает из списков королевских служащих[594].

Вряд ли это были единичные случаи. Сохранившиеся записи о землевладении, покупке, обработке земли, судебных процессах, аренде и лизинге изобилуют упоминаниями о вдовах и наследницах, что служит убедительным свидетельством значительных и долгое время остававшихся незамеченными демографических изменений. Вдовы и осиротевшие наследницы встречаются в остатках архивов повсеместно, как и, должно было быть, в обществе того времени. Не менее 20% всех сохранившихся земельных сделок с 1291 по 1337 год включают в себя женщин (обычно вдов, реже дочерей-наследниц) в качестве одного из главных интересантов, и этот процент увеличивается в период с 1322 по 1337 год. Тот факт, что вдов было больше, чем дочерей, особенно в более поздние годы, указывает на увеличение смертности среди мужчин, которые, очевидно, уходили из жизни, не успев произвести на свет наследников мужского или женского пола. Начиная с наследования Джакинтой Виолой виноградника в Валь-Демоне, недалеко от Мессины, принадлежавшего ее отцу и оцененного в 1291 году в 40.00.00, и заканчивая сдачей в аренду донной Перна Фисаула дону Джованни Кальвеллису небольшого фермерского дома в Кассаро, который она унаследовала от своего покойного мужа, исключительно большая часть сицилийской земли находилась в руках женщин[595]. Явное большинство этих владений находилось в Валь-Демоне и Валь-ди-Ното, где фьефы были меньше и многочисленнее. Одно из таких небольших владений вблизи Айдоне принадлежало Сибилле Кальвино "и ее супругу Руджеро", проживавшим в Кастроджованни, а также дочери Сибиллы от предыдущего брака. Сибилла и ее дочь владели землей единолично. Когда они решили продать часть земли местному фермеру, Руджеро оставалось только дать свое согласие на продажу, хотя он, несомненно, бормотал себе под нос о промахе нотариуса, когда просматривал документ[596]. Случайная сохранность большего количества записей из этих двух регионов может объяснить такое распределение владений. Но Валь-Демоне, хотя разнообразие экономики делало его более преуспевающим, чем остальные регионы королевства, в последующие десятилетия также был местом наиболее интенсивных баронских междоусобиц, в основном из-за расположенных там обширных владений Вентимилья и Кьяромонте. Таким образом, преобладание контролируемых женщинами пахотных земель и виноградников убедительно иллюстрирует масштабы жестоких социальных волнений и соперничества в сельском секторе[597].

Женщины занимали важное место и в экономике городов, где они были заняты в самых разных ремеслах. Чаще всего, конечно, они работали в мастерских своих мужей и отцов, обычно занимаясь каким-либо производством, например ткачеством или пошивом одежды, или работали в таверне, или собирали арендную плату. Учитывая относительное процветание в период после заключения мира и тот факт, что женщины сохраняли право собственности на средства, привнесенные ими в брак, возможности для получения прибыли были повсюду. Однако женщины были сильно ограничены в ведении бизнеса, по крайней в то время пока были замужем. Например, они занимали видное место в качестве городских и сельских домовладельцев. Некоторые женщины, как Роза Назано в Корлеоне и Джованна д'Эскуло в Монреале, владели и управляли мельницами[598]. Женщина из Чефалу по имени Маргарита Романо имела честь быть арендодателем епископа и будучи, очевидно, благочестивой дамой, она взимала с него ежегодную арендную плату в размере всего 00.01.00 за большой дом на верхней площади города, недалеко от собора[599]. Женщины-владелицы таверн и постоялых дворов были особенно многочисленны и имели самые разные состояния: от таверны Джакомы Балдиното в Шакке, которая в судебном протоколе 1294 года была описана как "практически бесполезная руина", до трактира Вирчеллы Гарсиа в Палермо, который она продала в июне 1318 года за 30.00.00, или заведения Дженезии Лентини в Сиракузах, оцененного в 1325 году в 10.00.00[600]. Еще более впечатляюще выглядит донна Абинанта, женщина из Кастроджованни, владелица доходного дома в Наро, который она сдавала различным арендаторам до сентября 1334 года, когда продала его не менее чем за 130.00.00[601].

Однако большинство женщин жили более скромной и обыденной жизнью, сосредоточенной на ведении домашнего хозяйства и повседневных семейных заботах. Для большинства из них брак был определяющим событием в жизни, обрядом перехода в новое состояние, которое во многом определяло их экономическую и личную судьбу. Будучи таинством и средством передачи богатства, брак занимал центральное место в городской жизни. Он определял положение человека в обществе и обеспечивал обществу одно из самых традиционных и популярных торжеств (которое лидеры конкурирующих группировок быстро использовали в качестве повода для демонстрации своего реального или заявленного богатства, статуса и влияния). Среди традиционных свадебных обычаев было шествие с факелами или свечами по улицам города или деревни, которое устраивала толпа гостей, обычно от дома невесты до церкви, где проходила церемония венчания, а затем от церкви до дома мужа, где толпа бдила до тех пор, пока брак не был консумирован. Следовавшее за этим веселье могло длиться всю ночь и, как и многие другие подобные мероприятия, приводило к непредвиденным беспорядкам. Местные чиновники в 1320–1330-х годах стали бояться свадеб не меньше, чем траурных процессий ripitu. Как и большинство народных праздников, свадьбы собирали много народа, а учитывая, что факельное бдение по случаю консумации занимало центральное место в общем торжестве, это повышало опасность возникновения пожаров. Городские дома, разумеется, все еще строились из дерева, а из камня обычно возводились только королевские резиденции, соборы, дворцы высшей элиты и помещения кастелянов и бальи (а также и тюрьмы). Массовые гуляния могли легко сжечь весь город. Циничное манипулирование этим энтузиазмом со стороны главарей конкурирующих группировок только усиливало опасность. Отсюда и слабые попытки местных и центральных властей ограничить размеры и пыл городских праздников — столько же из врожденного страха перед толпой, сколько и из опасения пожаров[602].