Чтение онлайн

Вкратце, изменения, произошедшие в сицилийской работорговле, отражали проблемы, с которыми столкнулся остров в эпоху Войны Сицилийской вечерни. Из всей международной торговли работорговля становилось все более незначительным делом с точки зрения его экономического значения; и оно все больше попадало под контроль (даже внутри самого королевства) иностранных купцов, которые контролировали морские перевозки и, следовательно, в некотором смысле, командовали сицилийскими портами. Религиозный кризис на время изменил мировоззрение сицилийцев и их практику использования рабов, хотя и здесь они находили способы обойти требования собственной веры. Как и в случае с более крупными экономическими стратегиями городов домена, сицилийцы проявили стойкость и адаптивность, которых никто не ожидал, но которые позволили им продолжать свою прибыльную деятельность еще как минимум десять лет. Однако поиск способов избежать юридических препон и моральных угрызений, какими бы несправедливыми или недостойными они ни считались, не обязательно то же самое, что позитивный социальный или экономический прогресс. Стечение обстоятельств обеспечило приток греческих невольников именно в тот момент, когда стало не хватать рабов-мусульман, что позволило временно оживить работорговлю, хотя и внесло новый накал в охватившие остров дебаты по духовным вопросам. А развитие аренды труда рабов позволило рабовладельцам уклоняться от евангелических законов, к которым они не испытывали особого сочувствия. Но все это не решило главной проблемы и эта проблема — не рабство как таковое. Неправильно оценивать такие виды деятельности XIV века, как работорговля и рабовладение, по стандартам морали XX века. Приток рабов-греков на Сицилию, несмотря на экономические мотивы, которые лежали в его основе, не имел смысла в свете многочисленных политических и духовных проблем, охвативших остров. Доставка невольников в Мессину не способствовала укреплению отношений сицилийцев со своими новыми подданными в Афинском герцогстве и улучшению отношений с Неаполем, чьих подданных они порабощали. Кроме того, работорговля расширила и углубила раскол, существовавший между торговым и административным секторами общества, поскольку городские юристы и чиновники притворялись культурными господами проживая в своих роскошных особняках с якобы более цивилизованными слугами-греками, в то время как городские купцы были вынуждены довольствоваться менее шикарными мусульманскими служанками и прислугой. Более того, лазейка для аренды труд рабов представляла собой разумное, но бездушное уклонение от наложенных на себя ограничений и обязательств. Гораздо выгоднее обойти закон, чем ему противостоять, а прибрежные города никогда не упускали случая проигнорировать любой королевский закон, с которым они не были согласны или который, по их мнению, противоречил местным потребностям. Только по этому вопросу, из всех насущных проблем, стоявших перед королевством, муниципалитеты последовательно прислушиваясь к целям закона, открыто отвергая его замысел и содержание. Законов, касающихся заключения браков, ношения оружия, наследования имущества, налогообложения, ношения одежды и свободы собраний, можно было безнаказанно избегать или даже с определенным рвением игнорировать. Но когда речь заходила о высокой морали рабовладения и работорговли, они считали за лучшее трубить о своей верности букве закона и при этом старательно избегать его смысла. В этом-то и заключалась проблема. Слишком многие сицилийцы удовлетворяли свои вполне понятные и практичные желания с помощью аргументов, пригодных только для этой цели, не видя противоречия между тем, что они исповедовали и тем, что они делали. Символом многих трудностей, с которыми они столкнулись в начале XIV века, стало "евангелическое рабство" — проблема, которую они так и не решили, а лишь переформулировали.

II. Пираты

Для купеческих сообществ средневекового Средиземноморья пиратство было растущей индустрией, предоставлявшей широкие возможности для получения финансовой выгоды, личной славы и рискованных удовольствий. Это не было новым явлением. Морской разбой был обычным делом с древних времен и играл большую роль в политической судьбе многих людей и государств. Но упадок средиземноморской торговли в раннем Средневековье неизбежно привел к сопутствующему снижению уровня морского разбоя. Для любителя по пиратствовать это были действительно темные века. Однако коммерческая революция Высокого Средневековья позволила этой теневой индустрии зажить новой жизнью. Начиная с XII века пиратство процветало и стало эндемичным явлением по всему Средиземноморью. Им занимался каждый приморский город или государство, а зачастую и каждый человек, имевший доступ к кораблям и оружию. Экипажи были космополитичны, состояли из добровольцев-авантюристов из разных мест, и они были экуменичны в своих целях, заботясь гораздо больше о размере и содержимом атакованного корабля, чем о религиозной или этнической принадлежности его команды. XIII и XIV века, то есть период, когда западно-средиземноморские страны превзошли своих византийских и мусульманских соперников и захватили эффективный контроль над всем морем, стали апогеем пиратства, поскольку новые победоносные латинские государства соревновались за единоличное владение морскими путями. Безусловно, именно в этот период проявилось различие между пиратами и корсарами. Так и должно было быть, ведь моральный вопрос того, что можно назвать "конфронтационной торговлей", становился неоднозначным только тогда, когда жертвами нападавших становились уже не неверные или схизматики, а христиане-католики[554].

Сицилия имела долгую традицию пиратства. Начиная с захвата афинянами сиракузского побережья в V веке до н. э. и заканчивая захватом Каталонской компанией Афинского герцогства, пиратство было неотъемлемой частью повседневной жизни острова. Оно также было одним из самых полезных инструментов колониального правления многочисленных завоевателей Сицилии. История успеха Нормандского королевства, например, была в значительной степени гимном возможностям пиратства, как мог бы подтвердить любой из ткачей шелка из Салоник. На протяжении веков господство над Сицилией неоднократно переходило к завоевателям приходившим то с запада то с востока, но важность пиратства как инструмента этого господства оставалась неизменной.

Однако только с приходом каталонцев сицилийцы сами стали настоящими агрессорами на морских путях, а до этого они (практически единственные среди народов Средиземноморья) не развили сколько-нибудь значительного морского потенциала. Но иностранные правители об этом позаботились: контроль над портами и всеми судами крупнее рыболовных находился почти исключительно в руках колониальных держав. Как мы видели ранее, очень немногие сицилийские купцы плавали по морям или доставляли сицилийские товары на континентальные рынки на сицилийских кораблях. Это оказало огромное и пагубное влияние на экономическое и социальное развитие острова, поскольку не только основная часть коммерческой прибыли следовала за товарами (а именно — прочь с острова), но и сицилийцы так и не развили собственную торговлю, а также не получили возможности для развития морского флота и знакомства с более развитыми финансовыми и торговыми технологиями. Морские войны в Средние века, будь то отдельные пиратские рейды или полноценные конфликты между государствами, в значительной степени зависели от военно-морского ополчения, состоявшего из торговых судов и купеческих экипажей, но сицилийцы не развили никакой организованной способности к самообороне или собственной активности в Средиземноморье. Однако при первых каталонских королях ситуация начала меняться. Каталонцы, конечно, стремились защитить свою долю в заморской торговле и контроль над портами, но уже с 1280-х годов мы начинаем встречать первые упоминания о морских судах, принадлежащих сицилийцам[555].

Хорошим примером нового сицилийского торгового флота был Сан-Джорджио, двухмачтовая галера, принадлежавшая палермскому купцу Джулиано ди Беннама. Джулиано использовал Сан-Джорджио для торговли с Востоком, в основном с Константинополем, а также с Египтом и Афинами[556]. Он также сдавал галеру и ее команду в аренду другим купцам. Например, в 1334 году Филиппо Паризио из Катании арендовал корабль для коммерческого рейса на Негропонт, заплатив за это огромную сумму в 95 перперов золотом. Сан-Джорджо для защиты от пиратов был "хорошо оснащен, вооружен и имел команду из двадцати четырех гребцов". Но поскольку галера имела на борту и вооруженный контингент, Сан-Джорджо также выполнял роль пиратского судна[557].

Побудив сицилийцев к выходу в море, каталонцы также познакомили их с собственной давней традицией пиратства и корсарства. Стоит объяснить различие между этими двумя видами деятельности. Корсары, или если использовать более поздний термин каперы, занимались своим ремеслом легально, либо с молчаливого согласия, либо с явного одобрения своих правительств, в то время как пираты действовали без чьей-либо санкции. Каперы фактически представляли собой военизированную часть торгового флота, тип специального морского ополчения, и их походы (помимо заработка) были направлены на конкретные вражеские цели, прервать торговлю и блокировать порты государства, против которого правительство уже начало военные действия. Пираты же действовали независимо, выбирали цели без разбора и орудовали исключительно ради собственной выгоды и, возможно, удовольствия. Об удовольствии говорить сложно, но прибыль капера или пирата была неизменно высокой, а иногда и впечатляющей. Руджеро ди Лауриа, каталонский адмирал сицилийского флота, получил от своей добычи личное состояние, настолько большое, что мог давать займы правительству[558]. Рамон Мунтанер утверждал, что за один поход на Восток в 1308 году заимел более 25.000 золотых унций в монетах и драгоценностях, но потерял их во время обратного плавания в Мессину из-за венецианских пиратов, которые, по его словам, "напали на наш корабль, и особенно на мой, поскольку стало известно, что я везу из Византии величайшее сокровище в мире"[559]. К 1363 году, когда венецианский дож Лоренцо Чельси приказал произвести подсчет, что только в Эгейском море сицилийские пираты и каперы забрали с венецианских торговых судов около 21.000 дукатов[560].

При королях Педро и Хайме сицилийский флот, будь то военно-каперский или частно-пиратский, оставался под твердым контролем каталонцев, и лишь немногие сицилийцы пополняли его боевой состав. Но во времена Федериго состав морских сил начал меняться и включать все большее число коренных сицилийцев. Так и должно было быть, ведь дезертирство войск Руджеро ди Лауриа во время псевдовойны с Хайме после 1297 года оставило множество вакансий в военно-морских силах, которые нужно было срочно заполнить. Сицилийских гребцов и сицилийских палубных матросов можно было найти в каждом порту, но сицилийские офицеры по-прежнему были в дефиците. Их неопытность в море по сравнению с имевшимися генуэзскими и каталонскими ветеранами затрудняла их продвижение в командные ряды, и это стало постоянным источником раздражения в последующие годы, как, например, когда в 1321 году гибель четырех галер во время шторма в море спровоцировала бунт на улицах Палермо. Большинство погибших были сицилийскими моряками, а офицеры, не сумевшие провести их через шторм в целости и сохранности, были генуэзцами. Пока островитяне не освоились на море, их первые морские и пиратские операции, как правило, не заходили далеко от родных берегов. До завоеваний Каталонской компании на Востоке основная активность пиратов была сосредоточена в проливе Отранто[561].

Политика двора в отношении пиратства была схожа с политикой большинства средиземноморских держав: он активно спонсировал каперскую деятельность и стремился обуздать пиратство — последнее скорее из опасений потерять портовые сборы, чем для развития мирной торговли. Практически первым действием Федериго после захвата командования военно-морскими силами в 1291 году стала организация каперского рейда. После того как несколько авантюристов вернулись с грабежа греческого острова Хиос и пелопоннесского портового города Монемвасия "с большей долей богатств этого острова" и архиепископом Монемвасии в качестве пленника, король организовал крупное каперское соединение из сорока галер "вместе с 2.000 альмогавров и таким же количеством мессинских пехотинцев", чтобы нанести удар по побережью в районе Амальфи[562]. Санкционированный Федериго каперский промысел продолжался вплоть до смерти короля, хотя различные политические и экономические факторы заставили его, после 1325 года, сократить и перенаправить эту деятельность. Отток населения на восток острова в сочетании с почти полной монополизацией портов Валь-ди-Мазара каталонскими и генуэзскими купцами привел к тому, что пиратские действия все больше сосредоточивались в восточных водах. Морские суда Сицилии после 1325 года можно было встретить в Мессине, Катании и Сиракузах, а не в Палермо, Шакке и Марсале, что привело к вынужденному сосредоточению пиратства в водах Эгейского моря (разумеется, избегая венецианских владений) и в море вокруг Кипра и Крита.

Каперы нападали на определенные цели, выбранные или одобренные правительством во время выдачи патента. Помимо платы за патент, король получал процент от добычи, подсчет которого был одной из обязанностей magistri portulani. Действовали строгие правила ведения войны, которые были просто обычаями, но в конечном итоге кодифицированными в Морским консульством Каталонии. В качестве цели набега указывались конкретные города, корабли, а иногда и конкретные купцы. Назначалась команда, устанавливалось ее жалованье или процент от полученной добычи. Любому купцу, пожелавшему вложить деньги в кампанию и получить долю в добыче, предоставлялась полная информацией о цели, кораблях и команде; кроме того, инвесторы имели право осмотреть каперский флот, чтобы решить, стоит ли продолжать инвестицию. Одно интересное положение Морского консульства гласило, что командир каперов "должен выполнить все обещания, которые он дает любому человеку, будь то акционер корабля, снабженец, штурман, командир секции, вооруженный матрос, слуга или купец, будь то сарацин, христианин или еврей". Если нападение не удавалось, инвесторы теряли свой капитал, а правительство, только предполагаемую часть добычи. Плата за патент всегда взималась заранее.

Правительство, по сути, могло потерять деньги только в двух случаях: либо из-за распространения несанкционированного пиратства, которое оно по понятным причинам старалось пресечь, либо из-за требования возмещения ущерба со стороны потерпевшей стороны. Жертвы нападения каперов обращались к своим государственным чиновникам, которые, в свою очередь, подавали иск против правительства, спонсировавшего нападение. Если жертва могла опознать нападавших, что было непросто, учитывая распространенную практику сдачи кораблей в аренду купцам разных наций и интернациональный состав экипажей, и точно перечислить отобранные у нее товары, правительство выплачивало компенсацию из королевской казны. На Сицилии, как и в других странах Средиземноморья, расходы на выплату репараций, очевидно, никогда не соответствовали доходам от успешного каперства, поскольку государственная поддержка этих людей не ослабевала ни во время царствования Федериго, ни в течение всего столетия.

Повсеместность этой практики поражает, как и ее рутинный характер. Поскольку почти все средиземноморские страны занимались пиратством, мало кто возмущался. Просматривая сохранившиеся записи, создается впечатление, что почти каждый, кто имел доступ к кораблю, в то или иное время пробовал свои силы в пиратстве[563]. В некоторых документах даже говорится, как иностранные дипломаты ненадолго прерывали свои посольства, чтобы выйти в море и разграбить приближающиеся торговые суда, а потом без всякого смущения возвращались к своим официальным обязанностям при правительственных дворах своих жертв. Например, в июне 1308 года Бернат де Сарриа, главный адмирал Каталонии, личный друг королей Хайме и Федериго и должным образом назначенный послом при сицилийском дворе, внезапно прервал свою дипломатическую миссию в Мессине, услышав о большом торговом судне, возвращавшемся в Сиракузы с пряностями, шелками и золотом из Александрии. Бернат и его люди на правительственных кораблях, доставивших их в Мессину, поспешили в Сиракузы, ограбили возвращавшихся купцов (каталонцев, проживавших на Сицилии), отобрали у них все товары и захватили корабль и его команду для получения выкупа. Пополнив свой кошелек, Бернат с честным видом вернулся в Мессину, чтобы вернуться к своим дипломатическим обязанностям[564]. Учитывая курьезность этого инцидента, Федериго отправил жалобу Хайме скрепив ее своей малой, или тайной, печатью, надеясь таким образом довести дело непосредственно до сведения короля и не допустить распространения слухов о случившемся. Но это было исключением. Большинство извещений о нападениях каперов или пиратов и сопровождавшие их требования о возмещении ущерба были делом обычным. Самое удивительное свойство сохранившихся требований о возмещении ущерба — это их вежливость и скучная монотонность бюрократического тона. Например, в январе 1297 года Хайме описал Федериго, как сицилийский капитан, действующий "от Вашего имени", пиратски захватил груз хлопчатобумажных тканей с каталонского торгового судна, возвращавшегося в Барселону из Армении. Без всякой нотки злобы или тревоги он отметил, что капитан "взял корабль с тканями и другими товарами на борту и передал их Вашей курии", а затем спокойно попросил обычную компенсацию[565]. В апреле 1302 года, когда компания сицилийских каперов под командованием Руджеро ди Бриндизи разграбила несколько поселений на побережье Каталонии, Хайме снова подал обычную жалобу. Но на этот раз Федериго, признав ответственность за нападение, просто отложил выплату репараций до "начала следующего года, когда это будет удобнее", поскольку в настоящее время он был занят более важными делами[566].