Чтение онлайн

Другие монахи, не связанные с евангелистами, но занимавшиеся популяризацией личных воззрений среди городской бедноты, также приобрели значительное число последователей. Одним из них был каталонец Гульельмо де Кут, монах Тевтонского ордена, проживавший в церкви Сан-Тринита в Палермо. Когда Гульельмо возглавлял местное отделение ордена, оно славилось своей и благотворительностью. Он предоставлял людям полный доступ к церковным землям и пастбищам, делился с ними продуктами и товарами, имевшимися в его распоряжении, и даже заботился о прокаженных в лепрозории, который находился под его управлением. Однако его преемник оказался не таким добродетельным и стал "тем, кто жестоко поступает с людьми в отношении лесов и пастбищ, кто ежедневно участвует в судебных тяжбах по поводу своей собственности, вызывая бунты и демонстрации, которые становятся регулярным событием… и кто распустил прокаженных, позволив им бродить по всему городу, распространяя болезни и отравляя воздух". Поэтому муниципалитет обратился к Великому магистру Тевтонского ордена в Италии с просьбой вернуть Гульельмо[485]. Другой популярной фигурой был Сальво ди Мессина, монах-августинец, известный своим благочестием и благотворительностью. Примеры Сальво и Гульельмо иллюстрируют растущую проблему: по мере ухудшения социальных условий многие члены местных церквей, монастырей, приорств и капитулов становились алчными и либо прекращали благотворительную деятельность, которой занимались ранее, предпочитая с растущей ревностью охранять то немногое, что оставалось им в нынешних стесненных обстоятельствах, либо пользовались создавшимися условиями, чтобы игнорировать свои обязательства и посвящать свое внимание увеличению владений. Часто только один достойный лидер, такой как Сальво или Гульельмо, сдерживал их амбиции. Однако стоило этим деятелям уйти, как остальные, "действуя подобно гадюкам, приводили к разорению собственной церкви… что заставляло жителей города покидать их и вообще отказываться от церквей"[486]. Фра Сальво и фра Гульельмо могли быть святыми по духу, но они не были признаны святыми официально. Только один человек во время долгого царствования Федериго достиг такого статуса — Вильгельм Исповедник, или Беато Гульельмо, отшельник из Полицци, чей культ, согласно жизнеописания, был установлен уже в 1326 году[487]. В тексте жизнеописания говорится, что Гульельмо умер в 1321 году прожив всю жизнь в благочестивом служении Богу, уединенном покаянии и молитвах в районе Петралия-Сопрана — поселения на скалистом отроге у подножия гор Мадоние, в пятнадцати километрах к западу от Ганги. Живя в графстве Джерачи, Гульельмо стал особым покровителем семьи Вентимилья. Как нам сообщают источники, он умер глубоким стариком, но во время коронации Федериго был еще в расцвете сил и следовательно, мог родиться где-то около 1250 года. Его жизнеописание дает нам возможность заглянуть в духовный и нравственный мир эпохи восстания и Войны Сицилийской вечерни. Его общий тон и посыл — покаяние, отражающее измученную душу, чья лучшая сторона вечно подвергается нападкам злых искушений, это отчаявшаяся душа в несправедливом и озлобленном мире[488].

Жизнь Гульельмо была характерна для аскетизма базилиан, которые были тесно связаны с францисканским движением (как ортодоксальным, так и гетеродоксальным) на Сицилии, но особенно в Вал-Демоне. Записи 1308 года насчитывают не менее ста одного аббатства и приорства в Валь-Демоне, тридцать четыре из которых были уединенными скитами, где души, подобные Гульельмо, стремились уйти от руин мира и подготовиться к Божьему суду. Гульельмо особенно активно пропагандировал аскетизм как единственное или, по крайней мере, лучшее средство спасения души. Ему приписывают основание по меньшей мере пяти уединенных монастырей в горах Мадоние. В этих скитах братья-монахи занимались самыми неотложными по их мнению делами — реформами церкви, покаянием и борьбой с грехом во всех его проявлениях.

Жизнеописание Гульельмо состоит из одиннадцати чтений, каждое из которых посвящено особо важному эпизоду из жизни святого и иллюстрирует его героическую добродетель. Кроме того, они дают нам представление о проблемах и ценностях духовного существования и мирских заботах движения аскетов. Первое чтение рассказывает нам о том, как Гульельмо провел четыре года в уединении в Гонато, бесплодном месте близ Кастельбуоно, в честь Пресвятой Девы. Но по мере того, как его репутация святого распространялась и поселение наполнялось другими искателями Бога, Гульельмо стали преследовать "различные искушения, насылаемые бесами". Эти бесы в конце концов заставили его отправиться в Петралия-Сопрано, где он надеялся очиститься, занимаясь благотворительностью в пользу бедных. Однако на пути к своему очищению он остановился на ночлег в трактире, где посреди ночи его пыталась соблазнить похотливая женщина-трактирщица. Выгнав ее с позором из своей комнаты, он погрузился в тяжелый сон, но тут ему явилось видение, как та же женщина проскальзывает в спальню другого ничего не подозревающего постояльца и хотя он так и не проснулся, но, согласно жизнеописания, он послал свой дух, чтобы во второй раз прогнать эту женщину. Из одного этого эпизода ясно, что великая слабость Гульельмо и главный урок чтения — это зло плотского, материального мира, проявляющееся главным образом в женском обличье, хотя есть четкое предположение, что его первые искушения были направлены на мужчин — потенциальных аскетов, которые группировались вокруг него в Гонато[489].

Вернувшись в какой-то момент в Гонато, продолжает жизнеописание, Гульельмо обнаружил, что жизнь в скиту все еще представляет собой слишком много соблазнов и отвлекающих факторов, поэтому он оттуда удалился, чтобы поискать покоя в близлежащей горной пещере. Однако, войдя в пещеру, он наткнулся на "двух чернокожих эфиопов, глаза которых горели [от страха], а руки были связаны за спиной". Очевидно, это были беглые рабы. Но вместо того чтобы сжалиться над ними, он в ярости набросился на них, и они едва успели попросить еды или умолять его не выдавать их властям. "О, гнуснейшие и глупейшие из людей!" — крикнул он, ударив одного из них посохом по голове. "Ваши мольбы ничего мне не дадут. Для вас уже уготовано место в аду!" Смысл всего этого неясен, но, похоже, Гульельмо был разгневан их вторжением в его запланированное уединение, а не их очевидным статусом беглецов. Вполне вероятно также, что бедные рабы могли быть мусульманами, ведь большинство африканских рабов на Сицилии были хотя бы номинально мусульманами, пока законодательство 1309 года не активизировало усилия по их обращению в христианство, и таким образом заслужили его гнев по религиозным причинам. Во всяком случае, он изгнал эфиопов из пещеры сказав: "Я советую вам вернуться в мир и не приносить свои пороки в это одинокое место; войдя сюда, вы, возможно, уже обеспечили себе [вечную] смерть!" Внезапно из пещеры прогремел страшный звук, похожий на гром, и в одно мгновение прогнал рабов прочь. После этого случая Гульельмо всегда держал вход в пещеру заблокированным, когда его там не было[490].

В пятом чтении он был призван Богородицей, явившейся ему в видении, для строительства новой церкви в Фаваре, на северной стороне гор Мадоние. Но его планы рухнули, когда на середине пути его постигла "болезнь — разрыв кишечника", которая заставила его вернуться в Гонато. Подавленный неудачей, он постоянно молился о прощении перед статуей Девы Марии. Если он прекращал молиться хотя бы на мгновение, то "нашествия бесчисленных бесов заставляли его неистово дрожать", поэтому он прекращал молитвы только тогда, когда его одолевал сон. Но как только он засыпал, повторяющиеся сны о падении с верхушки высокого дерева мучили его до тех пор, пока, отчаянно нуждаясь в успокоении и отдыхе, он не привязывал себя к кровати, чтобы не упасть с ложа[491].

В конце концов его кошмары и чувство стыда за то, что он подвел Деву Марию, прошли, и вместе с этим Гульельмо пережил свою собственную долгую темную ночь души. Отныне его жизнь становилась все более святой и мирной. Не случайно осознание Гульельмо светлого будущего совпало по времени с коронацией Федериго. Согласно жизнеописания, святой предвидел все трудности только начинавшегося царствования и предсказал войны и голод, которые должны были за этим последовать. Но вместо того чтобы сетовать на нового короля как на провозвестника злых времен, Гульельмо увидел в грядущих трудностях возможность свидетельствовать о Святом Духе и с радостью обратился к широкой проповеди среди сельского населения. Долго ждать наступления проблем ему не пришлось. Восьмое чтение (последний содержательный отрывок перед довольно шаблонным описанием его смерти) рассказывает нам о страшном голоде в стране (вероятно, неурожае 1311–1314 годов), который привел голодающих крестьян за много миль к дверям скита отшельников. Братья-монахи в Гонато, чьи собственные запасы были невелики, тщательно дозировали небольшие порции зерна для несчастных, но когда Гульельмо увидел, что они делают, он поспешил к ним и спросил с такой добротой, которую два африканских раба сочли бы невозможной: "Зачем вы раздаете еду? В этом нет никакого милосердия. Бог всех обеспечит!" И когда братья открыли все свои амбары для бедных, они обнаружили, что их запасы чудесным образом пополнились, и каждый сосуд в их хранилище был наполнен до краев. Это знаменует собой явный разрыв с прошлым. Больше Гульельмо не был изнуренным аскетом, он всецело посвятил себя проповеди и практической заботе о бедных, и при этом взял на себя роль, сравнимую с ролью странствующих монахов. Его беспокойство о грехе еще не прошло, но его реакция на него в других смягчилась. Когда ему явилось очередное видение, в котором он почувствовал недобрые дела в скиту, он поднялся с постели и обнаружил, что один из его собратьев-монахов, некий фра Альберто, в подвале совокупляется с молодой девушкой. Гульельмо не решился наброситься на девушку, как он наверняка сделал бы раньше, и вместо этого призвал Альберто к покаянию, который в итоге, как нам говорят, покинул скит и вернулся в мир. Девушка, очевидно, искала в тяжелые времена пропитание любыми доступными ей средствами, и поэтому ее следовало скорее пожалеть и позаботиться о ней, чем наказать. Еще более примечательно, что когда по другому случаю в скит привели другую молодую незамужнюю женщину (femina, а не mulier), почти умиравшую от изнурительных и тяжелых родов, чтобы святой о ней помолился, он с сожалением отказался, сказав, что его молитвы, как грешника, не принесут бедной девушке никакой пользы. Однако как раз в тот момент, когда девушка была на грани смерти, явилась Богородица — сжалившаяся, как сказано, над печалью Гульельмо, а не над страданиями девушки, — и заверила его, что его молитвы услышаны на небесах. Утешенный таким образом, он помолился и ребенок благополучно родился, а молодая мать выздоровела[492].

Это жизнеописание святого очень наводящий на размышления и увлекательный текст. Большая часть чтений посвящена годам до заключения мира в Кальтабеллотте, когда война истощала землю острова. Слишком чувствительный душой, чтобы быть частью мира, но слишком слабый, чтобы избежать его соблазнов, Гульельмо удалился в дикую сельскую местность, где посвятил себя исключительно почитанию Девы Марии, заступницы. Его репутация святого (основанная на презрении к мирским благам и истинном раскаянии), принесла ему множество поклонников, но физические искушения (сначала гомоэротические, затем, когда он вступил в контакт с женщинами, исключительно гетеросексуальные) заставили его все более придаваться аскетизму. Очевидно, что святой и преданные ему люди, как при его жизни, так и впоследствии, смотрели на мир как на зло, безжалостную обитель греха и зла. Даже беспомощные и голодные беглые рабы, забившиеся в отдаленную пещеру, представлялись ему не объектами жалости, а агентами сатаны, посланными для того, чтобы погубить душу Гульельмо. Бог Гульельмо в этих чтениях — верховный судья, а не благодетельный Творец и любящий Искупитель, и суд Его близок. Однако важно то, что после самых мрачных испытаний он, кажется, впервые обратился к проповеди и эта перемена в его сердце и практике непосредственно совпала с восшествием Федериго на престол и окончанием войны. Она также совпала с возобновлением евангелических миссий из Каталонии, некоторые из которых начались еще в 1280-х годах, но получили дополнительный всплеск поддержки со стороны короля и народа около 1300 года. Гульельмо не был спиритуалом, но воззрения, которые он начал распространять после 1300 года, и его внезапная активность в защиту бедных явно отражают новый важный элемент в сицилийской религиозной жизни, созвучный верованиям спиритуалов. Цитируя (в качестве девятого чтения) притчу о светильнике из Евангелия от Луки ("Никто не накрывает зажженный светильник кувшином и не ставит его под кровать — светильник ставят на подсвечник, чтобы все, кто войдет в дом, увидели свет") жизнеописание предполагает, что внезапная евангельская деятельность Гульельмо стала результатом духовного просветления, новой благодати, которая была ниспослана ему как награда за его долготерпеливое покаяние и веру[493]. Подобно светильнику в притче, Гульельмо после 1300 года испытывал потребность быть замеченным и полезным для окружающих его нуждающихся людей. Изнуренный аскет превратился в святого и любимого народом проповедника.

В тексте жизнеописания также приводится пример местного культа и того, как он использовался для достижения целей местными магнатами. Семья Вентимилья упоминается трижды, что позволяет предположить, что она сыграла важную роль в создании и продвижении культа. Церковь Гульельмо в "Фаваре, где земля изобилует водой" была построена, как нам сообщают, "благодаря нескончаемой щедрости Альдоино, великого графа Джерачи"[494]. Возможно также, что Альдоино или другой член семьи Вентимилья был тем "неким человеком", который однажды, в конце третьего чтения, появился у входа в пещеру Гульельмо, неся буханку хлеба и приглашая святого разделить с ним мессу. Альдоино, умерший в 1289 году, был тем, кто восстановил семейное состояние, ведь его отец, Энрико Вентимилья, был ярым сторонником Манфреда правителя королевства из династии Гогенштауфенов и погиб в битве при Беневенто в 1266 году, после чего графство Джерачи попало в руки анжуйцев. Альдоино в 1282 году одним из первых поддержал Педро Арагонского, в результате чего ему было возвращено семейное наследство. В 1289 году он построил крепость Кастельбуоно и перевел в нее жителей из своего casalis в Фисаули. Таким образом, основание нового городка и возвышение Гульельмо были связаны с самого начала[495]. Графство Джерачи упоминается в седьмом чтении, когда святой излагает свои пророчества о правлении Федериго, с особым беспокойством отмечая, что "война распространится по всей Сицилии и из-за нехватки продовольствия они перестанут раздавать даже милостыню"[496]. Поскольку эта рукопись датируется 1326 годом, речь, очевидно, идет о опустошении земель в результате массированного анжуйского вторжения. В конце манускрипта, оставшегося незавершенным, после описания мирной кончины святого говорится: "В год Господа нашего 1326, в 25-й день месяца февраля — первый день Великого поста — великолепный дон Франческо Вентимилья (сын и наследник Альдоино), граф Джерачи, который всю свою жизнь был предан вышеупомянутому Беато Гульельмо из-за чистоты его жизни, действуя так же из великой чести и благоговения, как и от имени многих священников и мирян, и особенно в честь Святой Марии, отправился с преданностью в церковь Сан-Мария-де-Парту, взяв с собой (останки) Гульельмо…" (текст обрывается)[497].

Отсюда ясно, что великий граф был главной движущей силой в создании культа Гульельмо, лично проведя его погребение в главной церкви Кастельбуоно (сохранившейся до наших дней, хоть и в сильно перестроенном виде). А если учесть, что в жизнеописании большое внимание уделяется чуду Гульельмо с зернохранилищами, то становится ясно, что одной из целей культа было развеять опасения по поводу нехватки зерна, продолжавшейся в регионе с 1323 года и позднее. Голод не только изгнал людей с земли, но и серьезно подорвал экономическое положение самого Франческо Вентимилья. Франческо долгое время был одним из самых процветающих и способных землевладельцев королевства и регулярно реинвестировал не менее десятой части своих доходов обратно в свои земли (хлопководство, виноградарство и мукомольное производство), но ко времени канонизации Гульельмо доходы от сельского хозяйства семьи Вентимилья сильно сократились и, согласно сохранившимся записям, составляли едва ли три четверти его ежегодных расходов[498]. Фактически сам факт появления нового культа указывает на масштабы голода, поскольку в тексте жизнеописания говорится об огромной толпе голодающих, собравшейся у скита отшельников.

Поскольку в 1326 году королевство все еще находилось под действием вновь наложенного интердикта, канонизация Гульельмо была скорее народной, чем официальной. Никто из священнослужителей не присутствовал на шествии с мощами и установлении культа, но для преобладающего антиклерикализма в королевстве, и особенности в сельской его части, показательно и то, что сам новый святой не был членом церковной иерархии. Ни в одном месте жизнеописания Гульельмо не имеется ни малейшего намека на его контакт с какими-либо церковными деятелями. Он во всех отношениях стал народным святым, соответствующим специфике общества, в котором он жил, человеком неясного происхождения, одиноким искателем Бога, презирающим грех, но не сотрудничающим ни с кем из церковников, ревностным аскетом, враждебно и подозрительно относящимся к этому миру и всем, кто в нем живет, хотя постепенно, благодаря терпеливым действиям божественной благодати, примирившимся хотя бы с жалостью к грешным беднякам, которые его окружали. В духовном мире Гульельмо и в культе его почитания, он одинокой фигурой, недоступной для любого священнодействия, возвышается на фоне опустошенного ландшафта. Его спасение, говорится в жизнеописании, полностью зависело от благодати, которая, в свою очередь, полностью зависела от перемен в его сердце, то есть от его перехода от неистового отшельника, который ударами и проклятиями выгнал несчастных рабов из их убежища, к опечаленному, но сострадательному народному проповеднику, который призывал к духовной реформе среди бедных и безграничному милосердию к ним, и который, наконец, смог заступиться даже за отчаявшуюся искусительницу и страдающую роженицу. Нет никаких свидетельств того, что его культ распространился за пределы графства Джерачи. Тем не менее, жизнь и посмертное почитание Гульельмо своеобразно олицетворяет пламенное, глубокое и проблематичное благочестие его времени.

Евангелические идеи и народный антиклерикализм были не единственными проблемами, с которыми сталкивался церковный истеблишмент. Экономический кризис поразил церкви и монастыри Сицилии, несмотря на поддержку со стороны короны и необычайное оживление в годы после заключения мира. Есть основания полагать, что сам успех духовенства в восстановлении своих владений и привилегий способствовал бедам нахлынувшим после 1313 года, поскольку многие монастыри и церкви, стремясь извлечь выгоду из восстановления своего богатства и власти, слишком активно инвестировали средства в недвижимость и торговлю и, как следствие, их ресурсы оказались в состоянии перенапряжения, когда экономика начала переживать спад. Хуже того, большая часть их инвестиций была сделана на заемные средства, а церковное имущество и земли использовались в качестве залога, и таким образом, когда экономика пошла на спад, церкви с большой долговой нагрузкой потеряли не только свои инвестиции, но и значительную часть недавно восстановленного достояния. Самым ярким примером стала соборная церковь Агридженто. После долгих усилий по возвращению своих обширных земельных владений в Валь-ди-Мазара, центре производства зерновых, церковь Агридженто несколько лет получала большие доходы, но по мере того, как экспорт сокращался, а крестьяне и сельские рабочие переселялись в два восточных валли, эти доходы таяли. Инвестиции Церкви были почти полностью направлены на выращивание зерновых и винограда, поскольку в этой части королевства до XV века было мало возможностей для добычи полезных ископаемых или производства, и, следовательно, крах ее богатства, основанного на зерне, означал болезненный удар по ее общей жизнеспособности. Продолжающаяся борьба с агрессивными баронами после неурожайных 1311–1313 годов, таким образом, является скорее следствием, чем причиной этого упадка. Поскольку бароны-землевладельцы пострадали не меньше, чем Церковь, единственной альтернативой разорению для них был силовой захват новых земель. Так, Джованни Кьяромонте захватил церковные земли на холме под названием "Mosarius" под тем простым предлогом, что они ему необходимы для выживания, хотя позже он предложил епископу взамен свой casalis, после того как прелат обратился за помощью в Авиньон[499]. Церковь становилась все более зависимой от займов, чтобы покрывать текущие расходы своих сохранившихся владений и самих прелатов. Когда кредит заканчивался, епископ был вынужден продавать имущество. К 1329 году скатывание церкви Агридженто к неплатежеспособности стало необратимым. В ответ на это местный барон Уголино Лабро привлек бандитов и отобрал "различные угодья и земельные участки, мельницу, 170 сальм зерна, несколько лошадей, принадлежавших епископу, инкрустированную жемчугом епископскую митру, его серебряный и золотой посох, различные кольца, одеяния и амуницию, а также несколько книг по гражданскому и церковному праву". Уголино все еще владел этими вещами два года спустя, в 1331 году, и нет никаких свидетельств того, что они когда-либо были возвращены[500]. Два года спустя доходы церкви Агридженто опустилось настолько низко, что епископ был вынужден продать "все мирские права, доходы и поступления главной церкви Агридженто за два года" местному нотариусу за наличные деньги в размере 600.00.00[501].