Чтение онлайн

Специфика этого уведомления представляет большой интерес. Во-первых, примечательна хронология событий. Это решение последовало сразу за обнародованием буллы Gloriosam ecclesiam, но к началу сессии Парламента уже были заключены соглашения с правителем Туниса о предоставлении монахам убежища. Очевидно, Парламент всерьез воспринял подразумеваемую угрозу карательного крестового похода, поскольку за прошедшие месяцы было достаточно времени для подготовки сил вторжения, а сезон мореплавания вступал в свой разгар. Не успел Парламент принять решение, как в Авиньон отправилось срочное посольство, чтобы сообщить об этом понтифику. Иоанн XXII приветствовал эту новость и вознаградил сицилийцев, приказав отвести анжуйских рейдеров, которые уже больше года нападали на северное побережье острова[469]. Во-вторых, монахи, отправленные в Тунис, разместились на одном корабле — териде (terida). Это были далеко не самые крупные корабли ходившие по Средиземному морю, большинство галер и коггов были значительно больше. Используемые в основном для сопровождения галер и коггов в дальних плаваниях, а также для прибрежных перевозок или рыболовства, средние териды в XIV веке вмещали от тридцати до сорока человек, а длительность плавания, например, из Мессины в Тунис, могла достигать недели. Если учесть численность экипажа и предположить, что часть корабля была загружена товарами для торговли, то маловероятно, что все монахи, которых, согласно источникам, к 1317 году было не менее пятидесяти, подверглись депортации. Скорее всего, на корабле находились те, кто сам захотел перебраться в Северную Африку, а многие другие остались на Сицилии — либо для того, чтобы скрываться, либо для того, чтобы открыто продолжать свою проповедническую деятельность.

После того как сицилийцы хотя бы формально показали, что выполняют предписание Иоанна XXII, их отношения с Авиньоном ненадолго улучшились. Но это вряд ли мог надолго успокоить Папу, поэтому Парламент внезапно объявил о своем желании разрешить вопрос о калабрийских замках и согласился передать крепости в руки Церкви до тех пор, пока не будет достигнуто окончательное примирение с Неаполем. В обмен на двойной компромисс Иоанн XXII предоставил отсрочку в выплате ценза Святому Престолу, который к тому времени составлял значительную сумму[470].

Большинство спиритуалов нашли убежище в Тунисе, но несколько человек перебрались в Неаполь, где королева Санча приняла их под свою опеку и где они, возможно, встретили в Анконе своих собратьев по евангелическому движению[471]. Однако немалое число монахов осталось на Сицилии, скрываясь под новыми одеждами и полагаясь в своей безопасности на покровительство местного духовенства и населения. В частности, убежищем для спиритуалов послужили такие монастыри, как Санта-Мария-Неморис-Клауза, близ Патерно, и Сан-Плачидо-ди-Калонеро-Веккьо, в Скалетта-Дзанклеа[472]. Скалетта-Дзанклеа, хотя и находилась недалеко от побережья, была хорошо защищена от внешнего нападения. К замку XIII века, расположенному прямо под Монте-Поверелло, одной из самых высоких точек горной цепи Пелоритани, можно было подойти, да и сейчас можно подойти, только по единственной узкой дороге, которая тянулась вверх от побережья в точке, находящейся примерно в пятнадцати километрах от Мессины. Патерно, расположенный в двадцати километрах к северо-западу от Катании у основания горы Этна, был еще более укрепленным местом, занимая обширный выступ под замком XIII века постройки, с которой просматривается вся долина реки Симето. Любой, кто приближался к городу, мог быть немедленно замечен, что оставляло более чем достаточно времени для того, чтобы спрятать всех евангелистов в подготовленных укрытиях или за пределами города.

Другие монастыри были построены специально для укрытия евангелистов. Например, монастырь Санта-Мария-дель-Боско-ди-Калатамауро был заселен группой евангелистов еще в 1308 году. Епископ Бертольдо из Агридженто 22 июня 1309 года освятил там церковь. После буллы Gloriosam ecclesiam и приказа об изгнании в 1317 году эта церковь стала главным убежищем для оставшихся спиритуалов и фактически получила еще большую поддержку Бертольдо, который возвел церковь в статус приората (по бенедиктинскому уставу) и назначил одного из первых тосканских беженцев, Джованни Кастеллуччо, ее первым приором[473]. Народная поддержка монастыря Санта-Мария-дель-Боско-ди-Калатамауро была очень широкой, а королевский magister rationalise, Маттео Склафани, по сообщениям, был в числе самых щедрых его покровителей[474]. Среди евангелистов, нашедших там убежище, было, судя по именам, немало сицилийцев, что позволяет предположить, что монахам удалось обратить в свою веру по крайней мере некоторых из своих покровителей[475].

Из этих монастырей евангелисты продолжали проповедовать в сельской местности свою радикальную реформу, а несколько смельчаков по-прежнему появлялись на улицы крупных городов и подбивали большие толпы на жизнь в бедности. Весть об их деятельности до Авиньона дошла не сразу. В 1321 году Иоанн XXII напомнил, что сицилийцы все еще укрывают спиритуалов "и других, кто называет себя запятнанным именем бегинов". На этот раз по поводу изгнания не было предпринято никаких новых уловок, поскольку возобновление войны с Робертом Неаполитанским и продление Иоанном XXII интердикта (из-за конфискации Федериго церковных земель, чтобы оплатить новые военные расходы) сделало дальнейшее притворство бессмысленным и поэтому королевство открыто повторило свое предложение убежища спиритуалам и всем другим недовольным Церковью религиозным группам[476]. Многие монахи покинули убежища и удвоили свои проповеднические усилия в городах, некоторые из которых теперь находились в совершенно отчаянном положении. В Кастроджованни, Катании, Корлеоне, Палермо, Шакке и Трапани повсюду валялись тела голодных нищих и окровавленных жертв междоусобиц.

Ненависть к духовенству и страх перед апокалиптическими предзнаменованиями росли. Одним из наиболее показательных явлений стало повсеместное возобновление древнего народного обычая под названием ripitu, который появился уже в 1309 году и регулярно повторялся после 1322 года, как способ оплакивания мертвых, чьи тела скапливались на улицах. Несмотря на интердикт, священники могли совершать погребения, но толпа больше не желала их присутствия и, похоже, рассматривала их участие как зло, которого следует всячески избегать. Массовые погребения, и индивидуальные похороны стали поводом для апокалиптических шествий, возглавляемых женщинами-плакальщицами (reputatrices), которые организовывали и руководили процессом. Толпы людей заполняли площади и улицы, били в барабаны, звонили в колокола, размахивали крестами, били себя в грудь и безутешно рыдали — оплакивая не только смерть погребаемых, но и саму безнадежность жизни, когда мужчины и женщины должны явиться на Божий суд, не имея даже достойного духовенства, которое могло бы направить и поддержать их. Это отнюдь не было явлением исключительно свойственным низшим классам. Например, во время особенно длинной и страстной серии церемоний ripitu в Палермо, в 1336 году, улицы заполнили такие большие толпы состоявшие из городской элиты, купцов и рабочих, что муниципалитету пришлось просить помощи у короля, чтобы разогнать народ и убедить местное духовенство преодолеть народные недовольство против них и предпринять хоть какие-то меры для восстановления порядка:

Когда в городе умирают люди, будь то магнаты, буржуа или простолюдины, городское духовенство и монахи отказываются участвовать в церемониях [отпевания] и погребения… И вместо этого люди берут кресты, бьют в колокола и несут тела умерших в церковь, где хоронят их на кладбище, совершенно безутешные и без присутствия кого-либо из священнослужителей. Жители города часто находятся в таком смятении, что устраивают многочисленные беспорядки. И вот, чтобы утихомирить эту смуту, эту настоящую войну, пусть Ваше благородное и великодушное Величество (на которое Ваши верные подданные всегда полагались в трудные времена и которое другие, учитывая злобу нынешних времен, всегда готовы поддержать) предоставит некоторое облегчение и, мы молим не затягивать с этим решением[477].

Формулировка этой просьбы вряд ли могла вызвать у короля симпатии к главам муниципалитета, но, тем не менее, неотложность решения подобных проблем была очевидна. Большая толпа, обезумевшая от горя и страха, во времена нагрянувшего экономического кризиса, могла представлять значительную опасность, особенно если часть ее недовольства был направлена против церковных или мирских властителей, которых они, справедливо или нет, обвиняют в своих проблемах. Федериго прямо запретил подобные шествия еще в 1309 году, хотя неясно, насколько широко это явление было распространено в тот период[478]. Законы в Ordinationes generates устанавливали жесткие ограничения на участие женщин в погребениях по всему королевству и учитывая формулировки этих законов, трудно не понять против какого поведения они направлены:

Ни одна женщина, знатная или простолюдинка, не должна осмеливаться идти вместе с людьми или следовать за ними, когда они несут своего покойника в любую церковь или к месту погребения, независимо от того, в каких отношениях женщина находится с покойным или какие узы связывают ее с ним. Штраф за это 4.00.00. Все тела умерших должны доставляться в церковь или на кладбище покрытыми. Несоблюдение этого требования влечет за собой штраф в 4.00.00[479].

Поскольку плач, песнопения и причитания, произносимые от имени умерших, повергают души всех находящихся поблизости женщин в состояние скорби и побуждают их к поведению, [которое] противно Нашему Создателю, мы запрещаем плакальщицам (reputantes) присутствовать на всех похоронах, наряду со всеми другими женщинами, которые по обычаю занимаются похоронными делами… Они также не должны звонить в колокола, играть на музыкальных инструментах или бить в барабаны… за все это полагается штраф в размере 4.00.00… Если кто-либо из таких плакальщиц не сможет заплатить этот штраф по причине своей бедности, их следует прогнать палками через город или деревню[480]. Мы запрещаем всем женщинам, знатным или простым, независимо от их отношения или привязанности к умершему, посещать церкви или места погребения в праздничные дни или по любому другому случаю, когда от них можно ожидать оплакивания умершего… под угрозой уплаты штрафа в 4.00.00. И мы постановляем, что только сыновья, дочери и жены умерших — и никто другой — могут одевать умерших в погребальные одежды, в противном случае это карается штрафом в 6.00.00[481].

Никто, независимо от родства или особой привязанности к умершему, не может оставаться небритым в течение восьми дней после смерти человека, о котором идет речь, за исключением сыновей и братьев, которые могут отращивать бороды и носить траурные одежды в течение одного месяца… За неподчинение штраф: 4.00.00[482].

Очевидно, что описанные здесь reputantes связаны, по крайней мере этимологически, с теми, кто участвовал в ripitu. Эта забота о похоронах не имела ничего общего с приличиями, поскольку закон явно запрещал то, чего боялась власть, — массовых ритуальных излияний неконтролируемой скорби и ужаса, церемониального выражения дикой безнадежности и страданий, полностью созвучных апокалиптическим страхам. Такие спонтанные беспорядки пугали как местное, так и королевское правительство не только потенциальным ущербом для имущества, который они могли принести, но и их разрушительным воздействием на общее социальное мировоззрение. Восстановление после эпидемий и экономического кризиса, не говоря уже о продолжении войны, требовало если не оптимизма, то хотя бы устойчивого чувства стоической решимости и твердости, чему вовсе не способствовали ripitu. Более того, как мы видели ранее, различные партии, боровшиеся за контроль над городами на протяжении 1320-х и 1330-х годов, прямо способствовали развитию этого культа отчаяния своими заметными расходами на публичные церемонии, такие как похороны, чтобы продемонстрировать свое богатство и предполагаемые масштабы своей народной поддержки. Мало что лучше символизировало уважение или страх, которые внушали лидеры муниципалитетов, чем показная массовая скорбь по поводу смерти одного из них.

Другие признаки указывают на продолжающееся влияние евангелистов. В сентябре 1328 года монах-евангелист по имени Роберто проповедовал по всему Валь-ди-Мазара (скорее всего, он был из Санта-Мария-ди-Калатамауро, хотя прямых доказательств этому нет) о доктрине бедности Христа и необходимости не подчиняться церковным властям. Когда он оглашал свои убеждения на улицах Палермо и ему стали возражать некоторые из доминиканцев, народ, согласно источникам, был повергнут "в глубокое недоумение". Архиепископ Джованни Орсини, назначенный Папой в начале 1320 года для восстановления порядка, приказал схватить Роберто и предать его церковному суду. Роберто категорически отказался присутствовать на дознании и был заключен в тюрьму за ересь. Но поднялся такой большой "шум и волнения в народе", что инквизиторы архиепископа приказали Роберто освободить[483]. Важно, что эти "беспорядки и толпы" возникли не столько из-за предполагаемой разницы между убеждениями Роберто и ортодоксальным учением доминиканцев, сколько из-за заключения монаха в тюрьму. Евангелическое мировоззрение уже имело глубокие корни. Однако этот конкретный кризис на острове был осложнен событиями на материке. Людвиг Баварский, который недавно въехал в Рим, чтобы короноваться императорской короной, назначил антипапу Николая V, который был францисканцем-спиритуалом. Эмиссары Людвига в Палермо попытались вести пропаганду от имени альтернативного понтифика в дополнение к своей основной миссии — возобновлению сицилийско-германского союза. Федериго, однако, отказался признать Николая V законным Папой. Иоанн XXII мог быть непримиримым врагом Сицилии, злодеем и, возможно, даже, по мнению наиболее радикально настроенных монахов, Антихристом, но он был единственным законным Папой. Отвергнуть легитимность Иоанна XXII означало бы пригласить к себе крестовый поход, которого анжуйцы давно хотели, но до сих пор не могли добиться. Федериго запретил немецким послам говорить от имени Николая V, но этот запрет был проигнорирован, что привело к еще большему смятению на улицах Палермо, так как слухи распространялась от площади к площади. В конце концов правительству удалось заглушить пропаганду, но ситуация только ухудшилась, когда королевство возобновило договор о поддержке и теперь уже откровенно еретического императора Людвига[484].