Чтение онлайн

Проблемы возникали постоянно, а вместе с ними и конфликты, когда каперы либо атаковали не те цели, либо применяли излишне жестокие методы для достижения своих целей. Бессмысленное и зачастую совершенно ненужное насилие не могло быть оправдано. Пиратство, хорошо это или плохо, было одним из аспектов бизнеса, более того, оно само было одним из видов бизнеса. Но отнимать жизни, причинять ненужный и беспричинный вред в морях, где жизнь человека и так ежеминутно подвергается опасности, было не более чем ненавистным злодейством, и оно всегда вызывало осуждение. Например, летом 1317 года король выдал патент на каперство Гульельмо Лимоджиа и Франческо Гваллачиа из Мессины, "для выполнения определенных заданий в чужих землях" и предоставил им два вооруженных корабля. В число этих "определенных заданий", скорее всего, входил захват рабов, а также грабеж торговых судов, но дело обернулось иначе. Гульельмо и Франческо, независимо от того, планировали они это сделать или нет, использовали свои короли, для серии нападений на соседние торговые суда, которые только что вернулись на Сицилию с Востока, груженные высококачественным текстилем. По воспоминаниям Федериго, возмущение этими поступками привело к тому, что "ко Мне поступила огромная жалоба", и по крайней мере часть крайнего негодования, выраженного жертвами в этом случае, как и само нападение, было вызвано этническими противоречиями. Нападавшие были сицилийцами, а жертвы — каталонцами. Возможно, Гульельмо и Франческо и впрямь получали определенное удовольствие от того, что использовали патент и корабли короля-каталонцы для нападения на каталонских купцов. Но и давнее торговое соперничество неизбежно сыграло свою роль. Пираты передали свою добычу на хранение своему другу и предполагаемому сообщнику Бененату Севеллере, предпринимателю из Барселоны, который сразу же отбыл с товаром обратно в Каталонию. Однако когда Бененат прибыл в порт, местный бальи, которому портовый чиновник сообщил о подозрительном грузе, наложил арест на все товары. Таким образом, Федериго, пытаясь организовать надлежащую компенсацию первоначальным жертвам грабежа, оказался в щекотливом положении, требуя возвращения товаров, которые его собственные каперы, на его собственных кораблях отобрали у его собственных подданных[567].

Любопытная мораль пиратства не допускала применения физической силы. Отобранные товары можно было вернуть или получить за них компенсацию, но загубленные жизни — совсем другое дело. И хотя теоретически можно было рассчитывать на какую-то компенсацию за потерю или уничтожение корабля, чрезвычайные расходы, которые это влекло за собой, стимулировали желание сдерживать ненужное насилие. Так, наиболее сильные выражения негодования мы находим в адрес пиратов или каперов, которые сопровождали свой удачный разбой совершенно беспричинным насилием или вторгались в безопасную гавань, предоставленную купцам, пережившим опасное плавание. Например, в июне 1318 года два генуэзских капера напали на корабль с грузом зерна, которое Федериго отправил из Мессины в Трапани, чтобы облегчить очередную нехватку продовольствия. Согласно поданной на них жалобе, генуэзцы не только захватили корабль, но и выбросили в море все зерно, которое не хотели брать, а также подвергли капитана судна, некоего Антонио Кумарелло, жестокому избиению. После этого они затопили корабль. Недалеко от Палермо они столкнулись с другим судном, на котором находился врач, посланный в Трапани для лечения вспышки произошедшей там эпидемии. Пираты захватив корабль, бросили в море все книги по медицине, а самого врача, избив отвезли в Марсель, где потребовали за него выкуп в 100 флоринов. Возмущенные этими бесчинствами, сицилийцы обратились напрямую к Иоанну XXII. Папа разделил их гнев и лично потребовал от Генуи выплатить компенсацию, которую он оценил в 200.00.00 за потопленный корабль, плюс все, что может быть определено как справедливое возмещение за побои капитана, выкуп врача, стоимость потерянных книг и продовольствия[568].

Еще более серьезный случай произошел в 1322 году, когда четыре генуэзских корабля вошли в порт Трапани, напали на нескольких барселонских купцов, стоявших там в доке, и похитили весь их груз, "который имел неоценимую ценность". Не ограничившись грабежом товаров, генуэзцы, получившие вход в порт под видом представителей гибеллинов базировавшихся в Савоне, "жестоко убили" некоторых барселонцев. "Это неслыханно и нелепо, — говорилось в жалобе поданной королю, — чтобы купцы и товарищи по торговле жестоко набрасывались друг на друга… и делали из-за таких вещей из друзей врагов"[569]. Захват товаров можно было понять как обычное пиратство, но нападать на каталонских купцов, когда они находились в гавани под защитой сицилийского короля, да еще и изображая из себя гибеллинов, союзников сицилийцев, — это выходило за все рамки допустимого пиратского поведения. Генуэзцы, нарушив самые главные правила ведения войны, заставили сицилийцев страдать от "угнетения, масштабы которого столь огромны… что, думается, отныне они не могут быть устранены или забыты"[570].

Это дело было возмутительным не только из-за беспричинных убийств, но и потому, что все корабли и экипажи, как нападавшие, так и потерпевшие, находились под королевской защитой. Сицилийские законы, как и законы большинства средиземноморских королевств, предоставляли королевскую защиту всем людям, кораблям и грузам, впущенным в порт. Гостеприимный порт, в конце концов, был безопасным убежищем, гарантированным всем, кто пережил тяжелое морское путешествие и поэтому налет пиратов или каперов на корабли в порту представлял собой не только нападение на пострадавших купцов, но и на саму королевскую власть. Подобные вторжения вызывали постоянную озабоченность и у правительств стран откуда происходили пираты, поскольку такие необоснованные нападения по своей природе могли привести к объявлению войны. Действительно, большинство полномасштабных нападений в условиях объявленной войны происходило именно в гаванях, а не в открытом море и это в основном объяснялось тактическими соображениями (гораздо легче атаковать корабль стоящий на якоре), но тем не менее набеги на гавани ассоциировались в сознании средиземноморцев с открытой войной. Предполагалось, что пираты действуя в открытом море получают свою прибыль честно рискуя своими жизнями и кораблем. Когда же случалось нападение на порта, сицилийцы, как в 1322 году, не только требовали возмещения ущерба и извинений от страны проживания налетчиков, но и посылали собственные карательные рейдовые отряды либо для задержания преступников и доставки их на Сицилию, либо для возмездия их покровителям. Эти проступки также нарушали обычную вежливость требований о возмещении ущерба и вызывали откровенный гнев.

За сорок один год царствования Федериго сицилийское пиратство прошло три разных этапа с точки зрения мест его проведения и жертв. До 1302 года вся деятельность была сосредоточена в западном Средиземноморье и затрагивала всех участников войны и их случайных союзников. Так, военные рейды совершались на побережье контролируемое анжуйцами, а частные нападения на торговые суда Генуи и Пизы (постоянных союзников анжуйцев) совершались с целью получения прибыли. До тех пор пока сицилийские авантюристы не нарушали статуты безопасных гаваней этих республик, такой каперский промысел считался частью обычного риска морской торговли, а требования о возмещении ущерба шли по обычным бюрократическим каналам. Объектами нападений становились и другие суда. Интересно, что значительное количество каперских операций происходило между сицилийцами и Арагонской короной, их не очень тайным союзником в борьбе с анжуйцами. Эти постоянные нападения были параллельны запутанным дипломатическим и экономическим отношениям, существовавшим между двумя королевствами в последние семь лет войны. Возможно, для того чтобы скрыть притворное участие Каталонии в войне (хотя это притворство никого не обмануло) каталонцы и сицилийцы с 1296 по 1302 год охотились за торговыми судами друг друга, в то время как каталонское оружие и боевая техника регулярно поступали на Сицилию для продолжения борьбы с Неаполем. По иронии судьбы, некоторые из каперских и пиратских нападений, которые Барселона и Палермо совершали друг на друга, проводились теми же кораблями и экипажами, которые доставляли каталонское оружие на остров и сицилийское зерно в Иберию. Платежи за патент и добыча собирались и распределялись в обоих королевствах, точно так же, как и коммерческие товары, постоянно перемещавшиеся туда и обратно[571]. Учитывая взаимную выгоду от этих непростых взаимоотношений, чрезмерное насилие (как, например, совершенное в 1298 году Бернатом де Сарриа и его сообщником Беренгером Виларего) или не патентованные набеги, приводили к реальному ущербу для дипломатии и военных союзов, и заслуживали самого яростного возмущения[572]. Подобные эксцессы явно не ослабляли подозрений сицилийцев по поводу каталонцев в целом и заставляли правительство преувеличивать возмущение, которое оно, несомненно, искренне испытывало, исключительно для того, чтобы успокоить и заверить более требовательных подданных. Этим объясняется почти эксгибиционистский тон, присутствующий в самых яростных дипломатических протестах[573].

В течение пятнадцати лет после заключения мира в Кальтабеллотте сицилийцы обращали свои пиратские взоры на Восток. С 1302 по 1317 год эти взоры были устремлены почти исключительно на беззащитные обломки Византийской империи в Эгейском море. Каталонская компания, разорвав свои отношения с Константинополем, стала действовать самостоятельно и не отправляла на родину ничего из своей добычи до тех пор, пока не было захвачено Афинское герцогство, но Сицилия продолжала посылать своих каперов либо для того, чтобы предоставить Каталонской компании некую косвенную военную помощь, либо для того, чтобы просто обогатиться. Тогда Понс Уго д'Ампурьяс, один из самых значительных сторонников сицилийского королевства, снова проявил себя бесценным союзником, направляя каперские кампании прочь от Ахайи в регионы, расположенные дальше к югу и востоку. Тем самым он избавил королевство от гнева Папы, который неизбежно последовал бы за любым полуофициальным посягательством сицилийцев на Афины и, следовательно, поставил бы под угрозу мир 1302 года. Лучше было на время оставить Афины на откуп Каталонской компании. На самом деле, кампании Понса Уго в восточном Средиземноморье даже понравились Клименту V, который был рад, что венецианское господство в этом регионе было поставлено под угрозу[574]. Завоевание Афинского герцогства в 1311 году облегчило дальнейшие рейды, по крайней мере, в тактическом смысле, поскольку позволило закрепиться в регионе, пока невыгодный договор с Венецией 1317 года не сделал каперство из Афин гораздо более трудным занятием. Эти вылазки, когда они происходили, преследовали две основные цели: грабеж на восточных морских путях и набеги на беззащитные острова Эгейского моря и прибрежные деревни в поисках рабов. Нередко в эти годы можно встретить каперские инвестиционные контракты, предусматривающие предоставление кораблей, экипажей и оружия для плавания на Восток в поисках "рабов и других сокровищ". Внезапный приток на сицилийский невольничий рынок рабов-греков "из Романии" стал прямым следствием этих каперских авантюр, поскольку нет никаких доказательств того, что новые рабы были получены из самого герцогства. Более того, учитывая малонаселенность сельской местности герцогства, такое массовое порабощение не имело смысла. Таким образом, связь между рабовладельческой практикой на Сицилии и ее пиратской деятельностью становится очевидной.

После 1318 года пиратские и каперские кампании сицилийцев стали носить хаотичный, разрозненный характер и в значительной степени не контролировались правительством, а потому были гораздо менее эффективными, но гораздо более способными усилить дипломатическую напряженность. Пираты и каперы действовали повсюду и выбирали себе цели без разбора. Союз с североитальянскими гибеллинами, заключенный в том же году, вновь открыл Тирренское море и западное Средиземноморье для набегов из Мессины и Палермо, а возобновление военных действий с Неаполем после 1321 года усилило значение залива Отранто как места для нападений, поскольку этот регион, будучи более бедной областью Анжуйского королевства, имел меньше защитных сооружений. Это означало, что и без того перегруженные морские силы Сицилии отныне были разделены между войной в Меццоджорно и войной в Северной Италии как раз тогда, когда Венеция, спровоцированная высокомерием Альфонсо-Федериго, начала наступление на Афинское герцогство. Таким образом, морская война на два фронта превратилась в битву на три фронта, а когда каталонские моряки на Сицилии, которые по-прежнему преобладали среди офицерского состава как торгового, так и военного флота, захотели помочь Хайме в его кампании по завоеванию Сардинии, морские силы Сицилии, как законные, так и незаконные, были рассеяны по разным морям. В 1320-х и 1330-х годах пиратство преобладало над патентованным каперством, поскольку все больше и больше людей, столкнувшись с экономическим крахом, стремились обеспечить свое состояние безрассудными нападениями на любые суда, которые им попадались. Они нападали за все суда и повсюду, и по этой причине их рейды оказались неэффективными, к тому же беспорядочный характер нападений привел к одному совершенно негативному результату: иностранные купцы стали избегать сицилийских гаваней, что только усугубило коммерческий упадок. Гораздо безопаснее было вообще избегать заходов на остров, чем рисковать потерей своих товаров. Кроме того, сами сицилийцы все чаще становились жертвами беспорядочных нападений. Моряки из Каталонии, возмущенные набегами своих предполагаемых союзников и квазисоотечественников, особенно в водах вокруг Сардинии, вооружали свои корабли и направляли их в сторону Сицилии, гавани которой они неоднократно атаковали со все большей жестокостью. Этим нападениям чаще всего подвергались плохо укрепленные прибрежные города Валь-ди-Мазара и порой почти сводили на нет их торговую деятельность[575]. Излюбленной целью набегов был Трапани, самый трудно обороняемый порт королевства.

Все еще больше осложнялось тем, что завоевание Хайме Сардинии, когда оно наконец состоялось, открыло новый виток вражды между Арагонской короной и генуэзцами и пизанцами, которых они вытеснили с этого острова. И гвельфы, находившиеся у власти в почти каждом североитальянском городе, и их незадачливые соперники-гибеллины были заинтересованы в восстановлении контроля над Сардинией, и те и другие воспользовались постоянно ухудшающейся ситуацией на Сицилии, чтобы нанести ответный удар по королевству. На протяжении 1330-х годов генуэзские и пизанские корабли, как гвельфов, так и гибеллинов, перевозившие сицилийское зерно, использовали гавани Палермо, Трапани и Мадзары как базы для нападения на торговые суда из Барселоны и Кальяри. Сицилийцы, чьи центральные и местные органы власти к тому времени были практически парализованы, были бессильны что-либо предпринять, но, тем не менее, они не проявляли особого сострадания к жертва пиратов, позволяя использовать свои порты подобным образом, поскольку отчаянно нуждались в торговле, которую могли обеспечить северяне. Когда король Альфонсо озвучил растущие жалобы своих барселонских купцов, сицилийский королевский двор раздраженно ответил, что генуэзцы так же часто становятся жертвами нападений каталонцев в сицилийских водах, и поэтому правительство "имеет разумные оправдания", чтобы ничего не предпринимать по этому поводу. Максимум, что предложили сицилийцы, это полусерьезное обещание отговорить сицилийских чиновников от активной помощи генуэзцам и пизанцам, обещание, которое предполагало, что некоторые из этих чиновников на самом деле уже принимали в этом участие[576].

Активная роль Сицилии в пиратстве резко снизилась в 1320-х и 1330-х годах из-за неизбирательного характера нападений, поскольку следствием ее действий стало просто резкое увеличение числа нападений на сам остров. Более того, по мере того как росло недовольство каталонцев тем, что Сицилия оказывала косвенную помощь генуэзским и пизанским пиратам, многие из тех каталонцев, которые составляли офицерский состав торгового и военного флота Сицилии, оставили свои посты и заняли новые должности на Сардинии, в результате чего у королевства остались корабли, но не стало хватать опытных капитанов. В пиратстве, как и в дипломатии и политике, частью которых оно когда-то было, королевство Федериго сильно переусердствовало.

III. Женщины

Женщины Сицилии всегда были теневыми фигурами, тихо стоящими в дверных проемах или выглядывающими на людные улицы из-за оконных ставень. На протяжении большего периода Средневековья они не оставили о себе никаких прямых свидетельств, поскольку, за редким исключением, не умели ни читать, ни писать, и даже грамотность тех немногих, кому посчастливилось ею обладать, не давала права действовать или говорить самостоятельно. Как следствие, сохранилось очень мало свидетельств, проливающих свет на их деятельность, и практически ни один из имеющихся документов не составлен самими женщинами. В крайне консервативном обществе Сицилии женщины жили в условиях жестких ограничений, а традиционная роль, отведенная им обществом, серьезно ограничивала их свободу действий и свободу взглядов. Местные обычаи, в общем, были призваны изолировать и защитить женщин от внешнего мира, держать их в безопасности в отцовских домах до тех пор, пока они не смогут столь же безопасно укрыться в домах своих мужей или, а особо набожным и лишенным приданого, посвятить себя Богу в женском монастыре. Только в эпоху Сицилийской вечерни (эпоху, начавшуюся с восстания, вызванного приставанием анжуйцев к местным женщинам), женщины Сицилии предстают перед нами в сколько-нибудь значимых деталях. Учитывая скудость сохранившейся документации, наше представление о них все еще остается фрагментарным и несовершенным. Но сохранившиеся свидетельства таят в себе несколько сюрпризов[577].

Самые заметные фигуры, конечно, принадлежат к аристократии. После 1282 года и в результате этого королевы Сицилии стали играть важную роль в обществе. Каталонская династия обосновывала свои притязаний на сицилийский трон браком короля Педро III с Констанцией, последней представительницей династии Гогенштауфенов. Таким образом, право наследования титулов и имущества по женской линии было прочно закреплено. Отец Федериго и Хайме, хотя и завоевал королевство и получил признание от Сицилийской коммуны, постоянно подчеркивал свое право править островом благодаря браку с Констанцией. Федериго, как мы видели выше, тоже обосновывал свое право на корону наследованием Констанции, а не избранием его Парламентом. Став королевой, Констанция вошла в состав MRC и заняла место в ближнем кругу советников короля. Сохранившиеся записи свидетельствуют о ее деятельности по примирению новой династии с Церковью, прекращению вражды между группировками и регионами Сицилии, а также обучению новой правящей элиты сицилийским обычаям. Когда король Педро покинул остров, чтобы заняться делами в Каталонии, Констанция возглавила Совет, который управлял королевством в его отсутствие. Королева оставалась одним из главных советников и во время царствования Хайме. В 1296 году к ее помощи все еще обращались те, кто хотел повлиять на какие-либо решения, хотя степень ее влияния к тому времени явно ослабла[578].