Чтение онлайн

В любой ситуации, столь полярной, как эта, есть что сказать каждой из сторон. Война, которую анжуйцы навязали Сицилии, не отказавшись от своих притязаний, не оставила сицилийцам иного выбора, кроме как дать отпор и направить на эту борьбу ресурсы, которые были крайне необходимы в других сферах. К моменту заключения мира в 1437 году при Альфонсо V Великодушном и Сицилия, и юг Италии были опустошены и страшно обнищали, тогда же возникла пропасть, которая отделяла и до сих пор отделяет их в экономическом и социальном плане от более процветающего севера[11]. Более того, каталонцы, как и их германские и французские предшественники, действительно старались поставить под свой контроль наиболее прибыльные торговые операции, проходящие через сицилийские порты, точно так же, как они стали занимать все больше и больше значимых государственных и церковных должностей в королевстве, особенно во второй половине царствования Федериго.

Однако, сицилийцы сами усугубляли свои беды. Например, вместо того, чтобы воспользоваться кратким процветанием в годы наступившего мира, инвестируя средства в новые товарные производства или торговлю, они тратили свои деньги на тщеславное потребительство, которое, впрочем, было вполне объяснимо, учитывая лишения военного времени, но которое фактически оставило эффективный контроль над внутренней торговлей в руках купцов из Генуи, Пизы, Венеции, Марселя и Барселоны. Вместо того чтобы использовать учрежденный королем Парламент для отстаивания общих интересов, они в своих заботах оставались на местечковом уровне, готовые подчиняться центральному правительству или служить ему, когда это давало им шанс получить власть или заработать деньги, но никогда не желая (как в Трапани в 1314 году) жертвовать что-то ради общего дела. Любопытно, однако, что эта упрямая местечковость так и не переросла в стремление к независимости. Один из аспектов этого явления мы можем наблюдать в приморских городах, где высокая степень личной свободы, возникшая в XIII веке в результате краха крепостного права, способствовала появлению крупных муниципалитетов, состоящих из нуклеарных семей и отдельных индивидов, что при отсутствии широких семейных сетей или корпоративных структур, таких как торговые или ремесленные гильдии, при других обстоятельствах могло бы привести к независимости. Но по мере углубления экономических и социальных проблем во время царствования Федериго, городское население вместо этого искало пристанища в квазипатерналистских сообществах, таких как comitiva (разношерстная группа приспешников или клиентов) одного из представителей городской элиты[12]. Разделенные на фракции "каталонцев" или "латинистов", сторонников семей Вентимилья или Кьяромонте, люди XIV века все чаще пытались спастись от страданий, ища защиты в местных consuetudin (обычаях) или, как в более неспокойные времена, под крылом нарождающихся грандов (лат. meliores, ит. migliori)[13].

Как для обеих этих исторических традиций, так и для компромиссной позиции, которую отстаивает эта книга, царствование Федериго в общей дискуссии занимает важнейшее место. Его сорок один год нахождения на троне пришелся на самые критические десятилетия мучительного перехода средневековой Сицилии от скромного процветания к глубоко укоренившейся бедности и социальному расколу.

Федериго прибыл на остров вместе с войсками своего отца в 1283 году и провел свое отрочество в шумном городе Палермо. В отличие от своих старших братьев, которые рассматривали это место не более чем полезное дополнение к растущей каталонской державе, Федериго Сицилию полюбил. Культура трубадуров при королевском дворе к тому времени значительно поблекла, по сравнению с ее расцветом в начале века, когда так называемая "сицилийская школа" породила таких поэтов, как Гвидо Гвиницелли и Гвидо Кавальканти, а в конечном итоге и самого Данте. Но даже будучи в упадке эта культура оказала сильное влияние на юного Федериго. Военная кампания его отца по освобождению королевства от анжуйцев показалась Федериго захватывающим и рыцарским приключением. Пьянящая атмосфера успеха в новом экзотическом государстве шумных и многолюдных городов, тенистых садов и величественных церквей, оказала на него сильное влияние. Принц был молодым эмоциональным человеком склонным к порывам чувств, а не к осмысливанию происходящего[14]. Убежденность в том, что его жизнь предназначена для какой-то великой, определенной Богом цели, никогда его не покидала, чем отчасти объясняется на удивление последовательная преданность несбыточным устремлениям и абсолютная неспособность идти на компромисс. Однако его отвага и привязанность к своему королевству ни у кого не вызывала сомнения, в чем и кроется секрет его неизменной популярности среди подданных, даже после того как сицилийцы начали возмущаться каталонским присутствием в целом[15]. В глазах сицилийцев Федериго был первым, со времен нормандской эпохи, королем, абсолютно преданным острову, правителем, который, в отличие от Фридриха II Гогенштауфена или Карлов I или II Анжуйских, рассматривал Сицилию как самоцель, а не просто как географическую базу или финансовый ресурс для реализации грандиозных проектов в других местах. У него был дар к сочинительству и изучению других языков, в молодости он много писал на трубадурском языке (хотя сохранилось только одно стихотворение) и мог говорить со своими подданными на их родном наречии. Его дерзкий идеализм вызывал у окружающих уважение. Современники за пределами Сицилии, безусловно, находили его привлекательной фигурой, хотя и не настолько, чтобы кто-то поспешил ему на помощь, когда вновь начались серьезные неприятности с Неаполем. Согласно одной из традиций, Данте, благодарный за преданность Федериго Генриху VII, подумывал посвятить ему часть Божественной Комедии; Рамон Мунтанер за верную службу королю однажды перенес пытки анжуйцев; а лидер еретиков Фра Дольчино, и гетеродоксальный мистик-реформатор Арнольд де Виланова считали его "богоизбранным королем", который возглавит последнюю реформу христианства перед приходом Антихриста. Но более трезвое суждение принадлежит Папе Иоанну XXII, для которого Федериго был просто "злым человеком, который стал бы еще хуже, если бы имел такую возможность"[16].

Королевство, которым он правил, было политически раздробленным и неспокойным островом, где жизнь никогда не была легкой и где существовали резкие контрасты между уровнем экономического и культурного развития различных групп населения. Стратегическое положение Сицилии определяло многое из того, что было лучшим и худшим в сицилийской жизни, ибо, как писал Мунтанер (понимавший толк в таких делах), "тот, кто хочет контролировать Средиземноморье, должен контролировать Сицилию". И на протяжении веков многие народы, стремясь к большей цели, добивались хотя бы меньшей. Греков, римлян, вандалов, готов, византийцев, арабов, нормандцев, немцев, анжуйцев, каталонцев сменяла следующая волна захватчиков, поскольку остров площадью около 25.000 квадратных километров (9.800 квадратных миль), умеренно богатый ресурсами, был желанным прежде всего благодаря своему положению в центре Средиземного моря. В этом смысле, по крайней мере для Сицилии, география — это история. Купцы или солдаты, двигавшиеся с востока на запад или наоборот, обязательно должны были проплывать мимо острова, что делало его естественным местом для остановок. Предпочтительный маршрут проходил через узкий Мессинский пролив, где моряки могли воспользоваться преимуществами больших и привлекательных гаваней вдоль северного и восточного берегов Сицилии, избегая при этом тунисских пиратов, действующих дальше к югу. Именно желание контролировать эти гавани и сельскохозяйственную и минеральную продукцию внутренних районов послужило толчком к бесконечным завоеваниям и колонизации. Эти вторжения редко удавалось успешно отразить, поскольку сицилийцы никогда не были способны объединиться для оказания сопротивление захватчикам. В королевстве вообще не было ничего единого, благодаря головокружительному разнообразию географических и культурных факторов, которые в совокупности заставляли людей оставаться бедными, необразованными, отсталыми и часто враждующими друг с другом.

В ландшафте острова преобладают горы. Возвышаясь в некоторых местах прямо над побережьем, эти массивы разделены на четыре отдельные горные цепи, которые делят остров на почти изолированные области. От Мессинского пролива на юг и запад тянется горная цепь Пелоритани, достигающая в наивысшей точке 1.374 метров. В Средние века здесь возделывались только самые низинные участки, да и то лишь на южной и восточной сторонах горной цепи; на длинной северной прибрежной равнине пахотных земель не было, за исключением небольшого участка возле Милаццо. Хвойные деревья покрывали средний уровень гор, образуя одну из самых густых лесных зон на острове. Этот регион обеспечивал древесиной оживленное судостроительное производство в Валь-Демоне. Выше в горах растительность практически отсутствовала, зато местность изобиловала ручьями с быстрым течением, которые во время сильных дождей поздней осенью и зимой часто выходили из берегов и вызывали паводки. Далее к западу находятся горные цепи Неброди и Мадоние, которые достигают высот более 1.800 метров. Суровые и бесплодные у вершин и окаймленные буковыми и каштановыми лесами у основания, эти горы к западу от водораздела реки Беличе образуют высокие известняковые плато, поросшие кустарником и усеянные выходами серны. В Средние века на этих плато хорошо росли травы и оливковые деревья, но мало что другое, из-за недостаточного количества осадков. Однако горы сами по себе создавали значительные водные потоки, которые стекали (и до сих пор стекают) на север и запад и обеспечивая водой Палермо. Иблейские горы, вулканического происхождения, на юго-востоке острова, значительно ниже остальных. Именно там в королевстве Федериго находились наиболее плодородные земли и наибольшее разнообразие растительности. Не случайно в этом регионе располагались крупнейшие дворянские поместья. В этой области в изобилии был и отличного качества известняк для строительства, причем его качество и обилие возрастали на юг и восток. Доступность строительного материала и плодородные почвы сделали этот регион одним из самых развитых на острове, с городами восходящими своей историей к Древней Греции. Между Иблейскими горами и Пелоритани, возвышаясь над восточным побережьем, находится вулкан Этна, являющийся самой высокой точкой королевства — 3.000 метров. Этна один из самых активных вулканов в мире, и остатки его многочисленных извержений сделали окружающие склоны холмов и равнины очень плодородными, хотя и более уязвимыми для лавовых потоков. Здесь, особенно на Катанийской равнине, хорошо росли виноградники и цитрусовые культуры. Весь этот регион, от самой Катании (возможно, третьего или четвертого по величине города королевства к концу царствования Федериго) на север вдоль побережья до Ачиреале и вглубь страны до Патерно и Санта-Мария-ди-Ликодия, будет практически уничтожен катастрофическим извержением в 1329 году[17].

Путешествие через эти горы было трудным и опасным. Контролируя лишь несколько горных перевалов или дорог, местный барон мог фактически изолировать свою территорию от остальной части королевства и стать сам себе законом. Во времена иноземных вторжений, эпидемий, восстаний или просто для того, чтобы выразить недовольство правительством, эти горные сеньоры проделывали это с большой легкостью и, как правило, безнаказанно.

Как будто для облегчения их задачи, дороги, которые им приходилось перекрывать, были на удивление немногочисленны и малопригодны для передвижения. Если учесть, что Сицилия была одним из самых давно заселенных людьми мест в Западной Европе, отсутствие сети пригодных для использования дорог, связывающих города, было показательной и пагубной чертой. К XIV веку ситуация едва ли улучшилась по сравнению с VII. Единственные магистрали, которые можно было считать основными, проходили из Трапани в Палермо, из Палермо в Агридженто, из Агридженто в Кастроджованни и из Кастроджованни в Рандаццо, но даже они чаще всего находились в плохом состоянии или в критический момент оказывались под контролем сумасбродных местных дворян. Большинство других дорог представляли собой не более чем разбитые колеи.

Речные системы не представляли альтернативы сухопутным путям передвижение. В королевстве не было крупных рек, но так как мостов тоже не было, то существовавшие небольшие водные потоки представляли собой достаточно трудные препятствия, чтобы мешать торговле или путешествиям по суше. Следовательно, внутренняя торговля была либо локальной (крупнейшими экономическими сферами, имевшими значение, были местные валли), либо должна была осуществляться по прибрежной полосе. Например, вина из находящейся в центре острова Кальтаниссетты могли попасть на рынки расположенного на северном побережье Чефалу, только если их доставляли на юг, в Агридженто, откуда на кораблях везли вокруг острова на север (при условии, что удавалось избежать тунисских пиратов), где их, скорее всего, разгружали в Палермо, а затем перевозили по прибрежной дороге на восток, в Чефалу. Конечно, столь долгий путь приводил к повышению цены на вина до такого уровня, что они не могли конкурировать с местными сортами. По этим причинам между отдельными регионами Сицилии во времена Федериго торговля была слаборазвита (хотя внутри валли она была гораздо активнее, чем признают большинство историков), что приводило к отсутствию у населения чувства общности судьбы или ответственности за королевство в целом. Только протянувшаяся на север от Ликаты до Мадонских гор река Сальсо имела для королевства особое значение, поскольку служила естественной границей для административных и церковных округов. Королевские юстициарии до 1282 года и некоторое время после коронации Федериго назначались на службу "на этой стороне" (citra) или "на дальней стороне" (ultra) Сальсо, по отношению к полуострову. Но сама река как транспортная магистраль не имела большого значения.

Реки, слишком узкие и мелкие для судоходства и слишком медленно текущие, чтобы обеспечить большую гидравлическую мощность для мукомольного производства, были важны главным образом для ирригации. Поскольку количество осадков обычно не совпадало с вегетационным периодом (почти все дожди выпадали с ноября по февраль), сельское хозяйство зависело от постоянного орошения и в результате большая часть пахотных земель располагалась по берегам рекам, от которых тянулись сети проложенных канав и редких акведуков. Крестьянские фермы, как правило, были меньше тех, что встречались на континенте или полуострове, а разветвленная система земляных насыпей, известная как il terraggio, разделяла поля, а также служила примитивной защитой от эрозии верхнего слоя почвы. В таком сложном климате и местности права на воду ценились и защищались так же жестко, как и сами пахотные земли, поскольку любые посевы или виноградники, лишенные воды, быстро увядали и гибли из-за сильной жары. Доступ к воде был одной из немногих вещей, которые могли вдохновить мелкого землевладельца или фермера-арендатора на сопротивление тактике запугивания со стороны крупных сеньоров, как, например, когда в 1303 году вдова из Монреале по имени Фьоремилла Луветто подала иск, против богатого дона Гульельмо Аббате, захватившего "акведуки и водные каналы", выходящие из реки Гарбеле, и получила по решению суда не только право бесплатно пользоваться оросительной сетью каждую среду, но и возмещение судебных издержек, связанных с тяжбой[18].

Большинство небольших городов и деревушек королевства также располагались вдоль рек, в результате чего поля обрабатывались арендаторами с помощью поденных рабочих, нанятых в городе или деревне, а не крестьянами, привязанными к земле. К началу XIV века манор как форма эксплуатации сохранился лишь в немногих церковных владениях[19]. Мобильность крестьян, как мы увидим, была решающим фактором в экономической стратегии того времени, поскольку простые люди, по крайней мере теоретически, могли свободно переезжать с фермы на ферму, с фермы в город или из региона в регион в зависимости от имеющихся экономических возможностей (или их отсутствия). Рабочие обычно занимались ремеслом в городе и получали дополнительную, хотя и мизерную, зарплату, ухаживая за посевами и виноградниками. Точно так же деревенская рабочая сила часто состояла из поденных рабочих из окрестных сельских районов, но в любом случае между экономикой города и села не существовало жесткого различия. Крестьянские владения были немногочисленны, особенно в более бедном Валь-ди-Мазара, но когда они упоминаются в сохранившихся источниках, они иллюстрируют взаимопроникновение двух микроэкономик. Продажа сельскохозяйственных участков часто сопровождалась продажей и деревенских домов, как, например, когда Гульельмо и Маргарита Труксавелла продали свой дом и виноградник, расположенные в пределах и за пределами Петралии-Сопраны, другому местному фермеру. Зажиточные фермеры часто владели несколькими полями и домами. В таких случаях семья обычно проживала в родовом деревенском доме и обрабатывала свои поля или виноградники с помощью членов семьи или наемных рабочих[20].

Большие и в основном пустынные территории вдали от рек были либо бесплодными пустошами, либо отданы под выпас крупного и мелкого рогатого скота. Зачастую эти земли принадлежали могущественным баронам, чьи фьефы обычно состояли из центральной усадьбы (называемой в источниках casalis, а если они были укреплены castrum или fortilicium) и окружающих ее пастбищ и лугов, усеянных временными стоянками скотоводов или пастухов (rachalis или rahallus, от арабского rahl), которые сами часто становились центрами небольших поселений (например, Racalmuto или Rahalmingieri)[21].

Уже к середине XIII века, и, конечно, ко времени Федериго, различные регионы Сицилии приобрели ярко выраженные культурные, социальные и экономические особенности. Об этом можно было бы и не упоминать, если бы не общая неспособность историков несицилийцев оценить существовавшее разнообразие. Традиционно историки не жалели усилий, чтобы подчеркнуть степень социальных и культурных различий между провинциями итальянского севера и даже между отдельными городами и деревнями внутри каждой провинции, однако они постоянно рассматривали Сицилию как единое целое, как обширное, не отличающееся разнообразием, хотя и необычайно хаотичное пространство производства зерновых — житницу Средиземноморья. Реальность, конечно, была значительно иной. Географические особенности, кратко описанные выше, делят остров по меньшей мере на три отдельных района, помимо более фундаментального разделения на прибрежные города и сельскую глубинку. Эти районы, называемые валли, примерно соответствуют территориям ограниченным горными хребтами. Валь-ди-Мазара, самый большой из этих районов, занимает западную часть острова, простираясь на восток вдоль южного побережья до реки Сальсо, а вдоль северного — до города Термини; вглубь острова он доходит до горной цепи Мадоние. Валь-ди-Ното, второй по величине район, находится к востоку от Сальсо и к югу от горы Этна (или, приблизительно, горы Ибли и все земли в пределах 80-километровой окружности от них). Самым маленький и самым гористый район Валь-Демоне, располагается на остром северо-восточном мысе. Отделенная горами Пелоритани и Неброди, долина Демоне имела самую высокую плотность населения на острове[22]. Возникновение этих валли, которые позже оформились как административные округа, по-видимому, было связано не только с географией но и с историческим процессом, поскольку они соответствуют трем основным этапам мусульманского завоевания Сицилии, в начале, середине и конце IX века. Это очень важно, поскольку указывает на основные традиционные этнические районы на острове. Например, Валь-ди-Мазара, дольше всех находившаяся под мусульманским контролем, обычно имела самое многочисленное мусульманское население, в то время как Валь-Демоне, с его византийским наследием, имела наиболее выраженный греческий элемент в своей этнической и культурной сфере. Различная сельскохозяйственная и минеральная продукция каждого из валли в сочетании с культурными особенностями обусловили каждому из них самобытную жизнь. Как мы увидим, во время Федериго каждый из валли преуспевал или терпел неудачу в той мере, в какой он смог приспособиться ко все более неблагоприятным условиям, начиная с середины царствования.