Чтение онлайн

Города, расположенные по периметру побережья, были многолюдными и шумными торговыми центрами, где покупалась и продавалась продукция как из внутренних районов так и произведенная местными мануфактурами, и где проживало самое разнообразное население. Эти муниципалитеты (коммуны), а также несколько крупных внутренних городов, таких как Корлеоне и Кастроджованни, принадлежали к королевским владениям, но были якобы самоуправляемыми, пока платили налоги короне, особенно жизненно важные портовые пошлины, и не бунтовали. Но со временем, городам, особенно на западном побережье, наиболее уязвимым для нападений врагов, становилось все труднее выполнять обе задачи сразу. Начиная с 1317 года жизнь в этих городах пошла по удручающе нисходящей спирали, а нападения иноземцев привели к гражданскому хаосу, который, в свою очередь, способствовал экономическому застою. Но это, конечно, только усиливало необходимость наведения порядка, что требовало увеличения налоговых поступлений. Наличие многочисленных этнических и религиозных групп только усугубляло ситуацию, поскольку люди растрачивали силы на поиск козлов отпущения. В этих прибрежных городах, Трапани, Мессине, Катании, Сиракузах и мегаполисе Палермо (с населением около 100.000 человек), компактно проживали каталонцы и иностранные купцы из североитальянских и южнофранцузских городов[23]. Здесь также проживало большинство коренного еврейского и мусульманского населения Сицилии, особенно в Трапани и Палермо, а в восточной части Мессины существовала значительная греческая община, состоявшая в основном из монахов-базилиан и домашней прислуги, но встречались и византийские купцы. Все эти группы иностранцев после 1321 года стали жертвами народного гнева и бесчинства толпы[24].

Если жизнь внутри страны сводилась к труду на земле, небольшой зарплате или даже бартеру и зависимости от местного сеньора в вопросах защиты и правосудия, то жизнь на побережье была совершенно иной. В этих квазиобщинах (universitates) имелись суды руководствовавшиеся римским правом, городские ночные дозоры, когорты портовых чиновников, школы, тарифные кодексы, богадельни и больницы, сборщики налогов, таверны, склады и городские магистраты, копировавшие, ссылавшиеся, исполнявшие и стремившиеся расширить заветные и строго охраняемые таможенные права своих городов[25]. Каждая городская община придерживалась своих собственных обычаев, но все оставались открытыми для внешних контактов, что часто приводило к серьезным социальным противоречиям, поскольку города были подвержены всем новым веяниям средиземноморской коммерческой и культурной жизни, но не имели возможности или желания легко адаптироваться к этим изменениям. Например, волна реформаторского апокалиптического пыла, охватившая большую часть Южной Европы около 1300 года, с легкостью проникла в эти города и привела, среди прочего, к срочному принятию народом радикализированной "евангельской бедности", которая должна была помочь людям очиститься от грехов, чтобы противостоять разрушительной силе грядущего Антихриста[26]. Отождествление Федериго с богоизбранным королем, который возглавит евангельскую миссию, только усилило эти убеждения среди неграмотного населения. Широкие слои горожан приняли это движение, в котором было много антиклерикализма, а папство, как сила, стоявшая за установлением анжуйского господства, было в народе дискредитировано из-за его политических амбиций и, как считалось одержимости стяжательством. Поэтому, когда члены назначенной Папой инквизиции, в сопровождении команды сборщиков десятины, прибыли для восстановления порядка, они были встречены неповиновением, уличными протестами, и не раз подвергались откровенным нападениям. Однако приверженность евангелическому движению была непостоянной и периодической, поскольку многие сицилийцы, хотя и критиковали церковный секуляризм, не желали принимать утверждение реформаторов о том, что Церковь растеряла свой духовный авторитет. Не в силах разобраться в своих противоречивых чувствах, толпы обращались за советом к разным прелатам и популярным проповедникам, и, разумеется, получали противоречивые ответы, которых и следовало ожидать, что только ввергало их в еще большее смятение. Другие же, давно знакомые с бедностью и не находившие в ней никакой особой пользы, оказались вовлечены в движение, которого не понимали, и в то же время старались сохранить верность Церкви, чья политика вызывала у них горькое негодование, а священнослужители — недоверие. При постоянном повторении подобных противоречий, будь то религиозные события или изменения в средиземноморской торговле, политические перестановки или межэтнические отношения, прибрежные города оставались центрами перемен, волнений, недовольства и социальной напряженности[27].

Все эти трудности усугублялись тем, что между прибрежными обществами и внутренним миром существовал фундаментальный раскол, который не позволял развиваться политической или социальной сплоченности и фактически сводил экономические отношения между двумя мирами к минимуму. Мир баронов и сельских жителей был полностью лишен выхода к морю, поскольку королевский домен включал в себя не только личные владения короля и портовые города, но и все побережье острова на расстоянии "в один выстрел из лука от моря"[28]. Королевские законы также запрещали "любому дворянину или барону" вмешиваться в городское самоуправление и наказывал любого, кто пытался нарушить свободы, предоставленные городским жителям, или перекрывал городам доступ к пресной воде[29]. Эти законы были направлены на обеспечение государственных доходов и предотвращение возможного контроля над рынками со стороны тех, кто уже контролировал производство зерна, но они имели, намеренный или нет, побочный эффект, отрезая внутренние области острова от торговли и зарождающегося общинно-республиканского стиля управления. Как правило, такое разделение устраивало дворян, которые, проживая в горных районах, предпочитали традиционный уклад и ценили свою фактическую независимость. Но в периоды кризисов в аграрном секторе экономики, которые часто случались с 1311 года, у сельской Сицилии не было альтернативных способов поддержать свое благосостояние. Когда наступало бедствие, те голодающие крестьяне и неквалифицированные рабочие, которые могли это сделать, устремлялись в города в поисках работы или милостыни, становясь новым тяжелым бременем для и без того перенапряженных городских ресурсов. Скученность населения в городах и сопутствующие ей преступность и болезни в последние два десятилетия царствования Федериго резко возросли. Неудивительно, что уличные беспорядки тоже участились, и это, как правило, совпадало с упадком экономики во внутренних районах.

Что касается баронов, попавших в нисходящую спираль кризиса, то улучшить их экономическое положение можно было, лишь получив дополнительные земли за службу короне или, что еще проще, захватив их силой. Вымогательства и частные войны распространились по всей внутренней Сицилии и привели к полному уничтожению многочисленных аристократических семей. Вскоре после смерти Федериго, но еще до эпидемии Черной смерти, семьи Антиохия, Чизарио, Малетта, Монтелиано, Палицци, Пассането, Префольо, Склафани и Уберти в ходе баронских войн полностью исчезли[30]. Другой альтернативой для дворян было переселение в города, что они и сделали в значительном количестве. Эти "городские рыцари", как правило, не участвовали в торговле, не имея ни опыта, ни склонности к этому занятию, а вместо этого они стремились занять прибыльные административные должности, которые стали для них доступны в середине царствования[31]. В некоторых случаях дворяне просто узурпировали власть, но в большинстве случаев, о которых есть явные свидетельства, их назначал король, который нарушал свою собственную конституцию 1296 года, чтобы восстановить контроль над муниципалитетами, ввергнутыми в хаос. В некоторых случаях бароны как королевские офицеры получали командование над городами по просьбе самого муниципалитета (хотя, смещенные таким образом городские чиновники, позже предпочитали игнорировать этот факт, протестуя против вторжение дворян). Отсутствие альтернатив у дворян в 1320-х и 1330-х годах только усилило их воинственность и укрепило из репутацию в городах как развязных бунтарей и грубых задир. И по мере того как их репутация падала, предубеждение против них со стороны городского населения только усиливалось. Для прибрежной Сицилии мир баронов был отсталым и жестоким местом, где игнорировалось верховенство закона и куда едва ли проникало слово Божье. Например, уже в 1285 году король Хайме, жалуясь на "баронов и других людей, которые не служат и не оказывают помощи" всему королевству, называл горные районы чужой территорией, находящейся за пределами цивилизованного мира. А в 1328 году судья Катании Симоне Пуччи вставил в судебный протокол уведомление о том, что он перефразировал юридические детали документа (простой имущественной сделки) в максимально упрощенных терминах в интересах одного из участников, сеньора из Валь-Демоне, "потому что он рыцарь и, как предполагается, не знает закона"[32]. Эти "городские рыцари" были приспособленцами и часто были виновны в враждебной надменности по отношению к горожанам, которых они были посланы (как им казалось) защищать от их собственной неумелости. В некоторых местах они устанавливали почти военное положение. Однако мало кто из них был так плох, как Федериго д'Альгерио, чьи бесчинства быстро привели к массовым уличным протестам в Палермо: "Это человек развращенного характера, совершил множество преступлений в городе… А сколько горожан, даже матерей и жен, он разорил и обошелся с ними жестоко!.. Этот рыцарь настолько переполнен извращениями и позорными пороками, что глас простого народа дал понять всем нам… что он преступник и злодей, а его дом — логово воров"[33].

Король пытался стать объединяющей силой для этих разрозненных миров и обеспечить некое подобие общего правосудия, не нарушая гарантированных привилегий и не создавая впечатление, что он благоволит какой-либо определенной группе. Соблюсти этот баланс было непросто, и в итоге Федериго потерпел неудачу по всем пунктам. Укоренившаяся забота о самом себе, затем о своей семье и, самое большее, о своем городе, была слишком мощным фактором сицилийской жизни, чтобы короли, которые, несмотря на свои способности, все еще были подозреваемы многими сельскими и городскими подданными в том, что они всего лишь очередные фигуры в длинной череде иностранцев, носящих корону. Даже его гораздо более способный брат столкнулся с тремя покушениями со стороны недовольных подданных. Федериго же, за из-за своих неудач, столкнулся как минимум с двумя претендентами на регентство[34]. Однако чаще всего те, кто считал себя жертвой монаршего произвола или неумелости, довольствовались тем, что просто игнорировали королевские приказы. Например, один из ранних мятежников против Федериго, захвативший замок в Ганги и пытавшийся жить как независимый мелкий князь, не только избежал наказания, но даже был принят на королевскую дипломатическую службу всего через два месяца после того, как его заставили сдать крепость[35]. Чтобы удержать королевство, под своей властью у Федериго было мало средств, кроме его всеобщей популярности — быстро исчерпываемого ресурса. Бить тревогу по поводу новой угрозы со стороны Неаполя было, как правило, одним из надежных способов мобилизации народной поддержки, поскольку ненависть к анжуйцам была одним из немногих общих чувств его подданных. Однако гораздо важнее были ресурсы самого королевского домена, который Федериго был вынужден разделить на части, чтобы купить мир. Лояльность королю, а следовательно, и всему королевству, была высока только тогда, когда правительству было чем поделиться с подданными: королевские милости, административные должности, налоговые льготы, пенсии и торговые привилегии охотно выпрашивались прикрываемые пышными декларациями о верности и привязанности к стремлению короля обеспечить справедливость во всем королевстве[36]. Нет ничего удивительного в том, что в карьере политиков присутствует элемент корысти, но мало кто из сицилийцев так откровенно говорил о границах своей лояльности, как Леонардо д'Инчиза, который, будучи назначенным "казначеем Сицилийского королевства" в конце 1311 года, объявил в письме: "Я уповаю на Господа… что [король и его двор] обогатят [меня] все более щедрыми дарами и милостями" в обмен на его верную службу[37]. Федериго не раз выражал свое недоумение подобным отношением к службе. Однажды он узнал, что всего через месяц после назначения в городскую роту ночного дозора, жители Палермо отказались служить, ссылаясь на древний обычай, освобождающий их от службы, и таким образом оставили улицы без охраны, "из-за чего совершается огромное количество преступлений". Их забастовка, очевидно, была протестом против назначения королем местным юстициарием каталонского дворянина Понса Каслара, которому они нагло предложили нанять для патрулирования улиц членов его собственной семьи. Независимо от того, была ли их жалоба обоснованной или нет, писал Федериго, он был поражен тем, что местные чиновники так бездумно пренебрегают общественной безопасностью[38].

Учитывая столь прочно укоренившиеся географические и человеческие препятствия на пути к социальной сплоченности, неудачи этого долгого царствования вряд ли можно назвать удивительными. Более талантливый король и менее жадный набор государственных чиновников (на всех уровнях) могли бы смягчить или даже решить многие проблемы, стоявшие перед королевством. Наглый, вспыльчивый и откровенно вздорный характер Федериго принес всем много вреда. Его постоянство в преследовании того, что он считал лучшим путем для Сицилии было не столько идеализмом (вопреки утверждениям его биографов), сколько простым легковерием[39]. Будучи молодым человеком, воодушевленным романтизированными рыцарскими подвигами своего отца и своими собственными, несомненно, впечатляющими военными успехами, он демонстрировал самоуверенность популярного правителя, который, очевидно, может преуспеть во всем, за что бы он ни возьмется, а после его обращения, около 1304 года, к программе духовных реформ Арнольда де Вилановы эта самоуверенность приобрела евангелический оттенок, который никогда не тускнел. Какие бы положительные качества ему ни приписывали, глубокомысленность к ним не отнесешь. За сорок один год пребывания на троне он ни разу не изменил своего мнения ни по одному важному вопросу и не допустил ни одного сомнения. Такое постоянство в достижении поставленной цели, хотя, возможно, и достойно восхищения в абстрактном смысле, представляло собой глубокое политическое заблуждение, личный недостаток, который он так и не смог преодолеть, и который остров, который он любил, едва пережил.

Если учесть последствия войны продолжающейся между Сицилией и Неаполем более ста лет, заслуга каталонцев и сицилийцев заключается в том, что распад королевства не оказался более губительным, чем он был. У анжуйцев были веские причины желать вернуть контроль над островом, поскольку помимо традиционных стратегических выгод от обладания Сицилией, война на юге представляла собой попытку остановить растущее могущество каталонцев в Средиземноморье. "От каталонцев никогда не исходит ничего хорошего", — считал Папа Бонифаций VIII, поскольку они могли подорвать не только власть гвельфов в Италии, но и господство Церкви в христианском мире в целом, поскольку их родина была очагом самых тревожных религиозных гетеродоксальных воззрений эпохи. Неаполь и Рим, а затем Неаполь и Авиньон могли многое получить, отвоевав Сицилию у ее новых владельцев, и поэтому каждый из них последовательно вкладывал свои ресурсы и силы для выполнения этой задачи. Для сицилийцев это означало либо капитуляцию перед ненавистным французским режимом и ожесточенное засилье церковной власти, либо, хоть и неохотную но поддержку каталонцев, которые, по крайней мере, казались менее откровенно хищными, чем все их предшественники-завоеватели.

Крах экономики, паралич правительства, ксенофобия, этническая рознь среди населения, рост зарождающейся мафии, подрыв республиканизма, кризис церковной администрации и народной духовности, все это в той или иной степени наследие царствования Федериго, привело к тяжелейшему упадку Сицилии. Ведь в конце концов, сказочный блеск нормандского периода был в значительной степени привнесен на Сицилию из-за границы, а не достигнут на родине. Значительное богатство и религиозная или этническая терпимость были характерны для королевского и аристократических дворов (и то лишь на короткое время), но не для широких народных масс. Царствование Фридриха II Гогенштауфена было скорее автократичным и своекорыстным, чем эффективным. И по сравнению с проблемами, с которыми столкнулись другие средиземноморские страны в XIV и начале XV веков, проблемы Сицилии, при всей их масштабности, были лишь частью общей картины упадка. Хотя мы признаем, что период с XII по XIV век является одним из самых критических периодов в долгой истории Сицилии, когда происходил болезненный переход одного из самых богатых и могущественных государств Европы к обнищавшему и раздираемому на части захолустью (очевидно, что царствование Федериго III совпадает с некоторыми из самых критических десятилетий этого перехода), мы обязаны не преувеличивать степень упадка и не романтизировать попытки некоторых деятелей избежать или облегчить всеобщую катастрофу.

Глава 2.

Внешняя и внутренняя война

I. Оценка ущерба

Насколько сильное влияние оказала международная обстановка в целом и война с Неаполем в частности на сицилийские события? Можно ли объяснить упадок, столь болезненно проявившийся в эти годы, как результат вынужденной войны Сицилии с анжуйцами, ее дипломатической и культурной изоляции или контроля над ее международной торговлей со стороны иностранных монополий? Безусловно, эти объяснения нашли наибольшее число сторонников как на Сицилии, так и за ее пределами. Предположения, лежащие в основе этой линии рассуждений, также имеют много общего с нынешними дебатами о применимости "дуалистической" экономической модели. Наиболее влиятельной фигурой здесь является Бенедетто Кроче, который в своем классическом труде История Неаполитанского королевства (History of the Kingdom of Naples) утверждал, что радикальное отделение Сицилии от ее традиционного партнера на полуострове в 1282 году и последовавшие за этим напряженные отношения были не чем иным, как катастрофой, предвещавшей гибель обеих стран. Этот разрыв, официально оформленный в Кальтабеллотте в 1302 году, по словам Кроче, "ознаменовал начало больших неприятностей и упадка величия". Торговые и культурные контакты, жизненно важные для обеих земель, были окончательно прерваны, а на их месте укоренилась прочная вражда. Последующий военный конфликт (Девяностолетняя война, как назвал ее Санти Корренти), привел к растрате силы и ресурсов и заставил сицилийцев и неаполитанцев, а также их различных союзников и противников отказаться от попыток расширить латинское влияние в Леванте в то время, когда Акко (Акра) был близок к захвату мусульманами и когда существовали самые многообещающие возможности для укрепления западноевропейского присутствия в Ахайе, Константинополе и некоторых районах Малой Азии. Таким образом, вред, причиненный Сицилийской вечерней, коснулся всей Европы и всего христианского мира, как латинского, так и греческого. Повсеместность этих опасностей, весь спектр их возможных последствий объясняет необычайно широкие дипломатические и экономические связи, которые конечном итоге произошли в ходе развития конфликта. Таким образом, Кроче и его последователи рассматривают сицилийскую проблему как явление средиземноморского масштаба, столь же значимой для Европы XIV века, как Черная смерть, Авиньонское пленение пап и Столетняя война между Англией и Францией[40]. Не менее пагубными, согласно этой точки зрения, были изменения в экономике, вызванные потерей для сицилийского зерна рынка в Италии. Потеряв свой основной рынок сбыта и находясь под финансовым и социальным давлением бесконечной войны, сицилийцы не имели больших запасов капитала, чтобы инвестировать в производство, и поэтому стали зависеть от североитальянских мануфактур и вездесущих иностранных купцов. Производственный потенциал острова был велик, хотя и требовал значительных капиталовложений, но потеря неаполитанского рынка лишила сицилийских предпринимателей этого капитала и поставила их в зависимость от купцов с севера, которые, в отличие от неаполитанцев, были заинтересованы почти исключительно в закупках зерна, выращиваемого на острове. Это привело к тому, что Сицилия медленно скатилась к производству сельскохозяйственной монокультуры, что стало началом ее хронической экономической отсталости[41].

Есть некоторые основания доверять этой интерпретации. Хотя смертность в войне была невелика, за исключением нескольких ужасных сражений, экономическое бремя, которое она создала для обеих сторон, было действительно значительным. Например, только на кампанию 1325–1326 годов анжуйское правительство потратило почти 1.250.000 флоринов (сумму, примерно равную, шестикратному годовому доходу короля Англии в начале XIV века, без учета его континентальных владений) и так и не смогло победить Федериго, а король Роберт повторил эту глупость в 1334 году, когда потратил еще 40.000 флоринов только на транспортные расходы для еще одного неудачного вторжения, практически забросив свои немногие оставшиеся владения в Греции[42]. Как ни велики были потраченные суммы, они с лихвой покрывались обязательствами Роберта по защите дела гвельфов в Северной Италии — борьбе, в которой сицилийское дело играло большую роль, поскольку сицилийцы с 1312 года были союзниками Гибеллинской лиги силы которой были сосредоточенны в Савоне[43]. Масштабы этих расходов на протяжении столь длительного периода показывают, что борьба за контроль над Сицилией был делом величайшей важности и без преувеличения считалась участниками вопросом жизни и смерти.

Столкнувшись с таким решительным врагом, сицилийцы с трудом находили ресурсы, необходимые для самозащиты. Но сама природа стоящей перед ними угрозы требовала, чтобы они были вовлечены в более масштабный средиземноморский конфликт. Поэтому они старались выполнить свои обязательства перед Гибеллинской лигой, одновременно оказывая постоянную военную и финансовую поддержку недавно основанному каталонскому Афинскому герцогству (завоеванному Каталонской компанией, которая отказалась самораспуститься после мира в Кальтабеллотте), а также оказывая неоднократную помощь планам короля Хайме по завоеванию Сардинии. С таким финансовым бременем неудивительно, что правительство жаловалось на свои "многочисленные и разнообразные долги, составлявшие невообразимо огромные суммы денег"[44].