Чтение онлайн

Сицилию легко критиковать за чрезмерное расширение власти аристократии и ее отказу от лояльности короне. Несмотря на впечатляющий экономический и социальный подъем, последовавший за миром в Кальтабеллотте, брать на себя столько обязательств перед иностранными державами было просто безрассудством. Что нужно было стране — и что, по правде говоря, правительство пыталось предложить, пока не возникли соблазны 1311–1313 годов, — так это организованные усилия по извлечению выгоды из процветания путем развития новых производств, торговли, более эффективного Парламента, более справедливых средств решения социальных проблем, вызванных демографическими сдвигами, большего количества школ, лучших дорог. Предложение вернуть Афинское герцогство Неаполю и оказать помощь в дальнейшей анжуйской экспансии на Восток могло бы заставить анжуйцев отказаться от претензий на "Тринакрию" и принести мир. Но необычные возможности, которые появились или казались появившимися в 1311–1313 годах, оказались непреодолимыми как для вдохновленного евангелическими настроениями королевского двора, так и для общества в целом. Что бы мы ни думали об этом грандиозном видении средиземноморского господства и духовного очищения, мы должны признать, что для Сицилии времен Федериго такое видение существовало временно, и что это видение заманило королевство в свою сеть внешних связей, которые, доставляли острову проблемы до самой смерти короля. Из этой сети, как только она появилась, выбраться было невозможно.

Таким образом, чтобы оценить влияние войны с Неаполем на ужасающий упадок сицилийской жизни, необходимо расширить кругозор и принять во внимание не только непосредственную войну ведшуюся на сицилийском и калабрийском побережьях. Эта война представлявшая собой серию набегов и осад крепостей, которые то и дело переходили из рук в руки, стоила достаточно дорого, принесла людские потери и прервала торговлю, но вряд ли сама по себе была достаточна, чтобы объяснить распад королевства. Николо Специале, как мы видели, относит начало упадка к периоду 1311–1313 годов, но в этом, возможно, больше символической, чем буквальной правды. Есть явные свидетельства того, что серьезный социальный и экономический упадок начался только в 1317 году, особенно в Валь-ди-Мазара, поскольку большинство папских предложений на переговорах с того времени были связаны с предоставлением Федериго постоянного контроля над западной Сицилией (плюс некоторые другие заморские земли, например, Албания или Кипр), если тот откажется от более стабильных восточных валли[154]. Однако более вероятно, что серьезный упадок начался не ранее 1320 или 1321 года и начавшись, быстро ускорялся на протяжении 1320-х годов. Успехи за границей могли на время отвлечь внимание от неудач на родине, и, возможно, по этой причине внешняя экспансия предпринималась с большей энергией. Но вскоре стал очевиден крах любых разумных надежд на международный успех как компенсацию или возможное средство от внутренних проблем. После кратковременной первоначальной выгоды, вызванной формированием нового товарного рынка, Афинское герцогство представляло собой постоянную проблему для королевской казны и, следовательно, препятствие для экономического развития острова. Чем больше земель герцогства правительству приходилось отчуждать для поддержания там своей власти, тем больше ему приходилось возмещать потери в другом секторе экономики. То же самое можно сказать и о связях с Каталонией и североитальянскими гибеллинами. Невозможно оценить общие затраты королевства на ведение этих войн, поскольку документации просто не сохранилось. Тем не менее, можно сделать некоторые общие выводы.

Во-первых, десятки тысяч людей были убиты, а еще десятки тысяч были вытеснены с земли, лишены крова, отправлены в изгнание или доведены до нищеты. (Не случайно в большинстве историй в Декамероне Боккаччо фигурирует молодая вдова-сицилийка). Обычно переселенцы устремлялись в ближайший город, где, как они надеялись, постоянная нехватка рабочей силы давала шанс начать новую жизнь, но многие устремлялись на восток или даже эмигрировали в Сардинию или Тунис, когда находили жизнь в Палермо, Трапани, Мадзаре или Агридженто не легче, чем в безлюдной сельской местности. Последствия этого переселения для экономики были катастрофическими, поскольку эрозия сельскохозяйственной базы привела к резкому сокращению торговли в городах и, как следствие, к снижению доходов, необходимых для обеспечения обороны этих городов. Возможно, нехватка рабочей силы и имела место, но без достаточного капитала или кредитов для коммерческого сектора, шансов найти постоянную работу было мало. Например, в ходе кампании 1325–1326 годов анжуйцы последовательно осаждали Мадзару, Салеми, Марсалу, Шакку, Кальтабеллотту, Корлеоне, Каттолику, Агридженто, Ликату, Наро, Терранову, Кальтаджироне, Шикли, Модику, Сиракузы, Ното, Буккери, Ферлу, Палаццоло, Аволу, Рагузу, Августу, Лентини и Катанию, громя деревни и фермы, сжигая посевы, разрушая акведуки и вырубая виноградники. Ущерб невозможно подсчитать, однако коммерческие контракты, заключенные на несколько лет позже, пестрят пунктами, оговаривающими степень ответственности отдельных лиц за невыполнение обязанностей по поставкам товаров или услуг "по причине войны"[155]. Сам Палермо, который в первую очередь являлся целью этой кампании, был вынужден тратить огромные суммы денег на ремонт городских стен и других укреплений, разрушенных анжуйцами, на закупку провизии на случай чрезвычайных обстоятельств и наем ряда частных армий (comitive), появившихся к тому времени, хотя коммуна была почти неплатежеспособна[156]. Но проблемы в Палермо были очевидны еще до начала вторжения. Например, в первом нотариальном реестре Салерно ди Пеллегрино, который охватывает внешнюю торговлю в этом городе за период с сентября 1323 по август 1324 года, записано пятьдесят восемь сделок (около 40% всего реестра), в которых товары были куплены в кредит, или были предоставлены займы, но не было отмечено их погашение (долги, которые были погашены, тщательно задокументированы как таковые). Эти неплатежи, если они были, представляют собой общую сумму более 1.200.00.00[157].

Не менее велики были издержки в виде социальной напряженности и бунтов толпы, поскольку бедность и разочарование толкали все большее число людей к ксенофобскому поиску козлов отпущения, на которых они могли бы выместить свой гнев. Горные бароны выступили против каталонцев, которые, по их мнению, были жадными предателями доверия, оказанного им Сицилией. "Смерть каталонцам!" — гласил их клич, который можно было слышать с 1321 года и далее[158]. В городах, однако, жертвами, как правило, становились иностранные купцы, особенно из Генуи (скорее из-за их растущего присутствия, чем из-за особенностей их происхождения). Нападавшие толпы, судя по всему, неоднозначно относились к гвельфским или гибеллинским пристрастиям своих жертв, а иностранные купцы в целом рассматривались как привилегированные хищники, и порой во взрывоопасной атмосфере иностранцы даже нападали на иностранцев[159].

В общем, международная обстановка, возможно, и не стала причиной удручающего падения Сицилии, но она, безусловно, усугубила это падение, и она же обеспечила необходимый фон или контекст для анализа внутренней политики и событий. Что бы ни хотели сделать центральные и местные власти в плане внутреннего развития, реальных возможностей у них было немного, и они постоянно сужались перед лицом международных проблем, требовавших немедленного и неотложного внимания. После заключения мира в Кальтабеллотте бароны проявили готовность сотрудничать с новым правительством и мирно отказались от земель, захваченных ими во время первой фазы Войны Сицилийской вечерни, хотя у правительства было мало сил, чтобы заставить их подчиниться. Однако подрыв экономической базы подтолкнул их к неповиновению, которое принимало разные формы: они либо переселялись в города и нарушали там мирное течение жизни, либо уединялись в горных районах и становились независимыми мелкими князьками, либо открыто порывали с правительством и брались за оружие.

Когда начался упадок, королевство заключало союз за союзом, переходило от кризиса к кризису, но ничто не могло освободить его от постоянно сжимающейся сети, в которую оно попало. В какой-то момент стало ясно, что мира с Неаполем, пока анжуйцы хотят вести войну, а папство готово поддерживать их усилия, быть не может, разве что в случае решающей победы, а возможность такой победы представлялась дважды — в лице Генриха VII и Людвига Баварского. Надежды сицилийцев были совершенно несбыточными, но рассматривая совокупность событий, которые приводили к очередному тупику, мы можем оценить весь масштаб ужасающих проблем, с которыми они столкнулись.

Глава 3.

Мир городов

Города на побережье Сицилии были республиками-коммунами (universitates или urbes). Несколько внутренних городов (таких как Полицци, Кастроджованни, Наро и Пьяцца), также управлялись выборными судьями и более мелкими муниципальными чиновниками, но они не имели такой разносторонней экономики и пестрого этнического состава, чем приморские поселения. Кроме того, супруга Федериго Элеонора владела обширным независимым апанажем, известным как кабинет королевы (camera regina), находившимся в Валь-ди-Ното, которым она управляла с помощью собственного корпуса чиновников. Его наиболее важным компонентом был город Сиракузы, но он также включал Франкавиллу, Лентини, Минео и Виццини. Численность населения этого апанажа в 1320–1330-х годах быстро росла и стала излюбленным местом переселения мигрантов из Валь-ди-Мазара, благодаря некоторым налоговым льготам, но прежде всего из-за относительного отсутствия там влияния баронов. В начале царствования Федериго более 50% всего населения Сицилии проживало в пределах шестнадцати километров (десяти миль) от береговой линии, причем доля горожан увеличивалась пропорционально уменьшению общей численности населения. Таким образом, если рассматривать королевский домен в самом широком смысле (то есть как все территории, находящиеся под королевским контролем, независимо от того, был ли это король или королева), то вполне вероятно, что с 1325 года до 2/3 всех сицилийцев проживали на территории подвластной короне и платили налоги в королевский фиск.

Очевидно, что управление столь обширными владениями занимало большую часть внимания короля. С момента вступления на престол Федериго, чтобы обеспечить процветание городов, регулировал муниципальные выборы, гарантировал местные привилегии, организовывал защиту портов, рассматривал судебные апелляции и реформировал систему тарифов. Хотя он и любил утверждать обратное, своим троном он был обязан поддержке, которую ему оказывали крупные муниципалитеты. Без поддержки городов он в 1296 году не получил бы корону и прекрасно осознавал, что лишившись этой поддержки не сможет усидеть на троне. Поэтому всегда существовало определенное противоречие между тем, что говорил Федериго в отношении городов, и тем, что он делал. Города, как важнейшие столпы экономики, прекрасно понимали свою значимость для короля и не стеснялись напоминать ему об этом и добиваться новых привилегий или помощи. Почти после каждого нападения анжуйцев или генуэзцев, вспышки эпидемии или конфликта с баронами город или города обращались к своему сюзерену за той или иной формой компенсации за понесенные убытки. Их прошения часто вызывали королевский гнев, поскольку неизбежно касались местных нужд и пожеланий, что мешало Федериго осуществить более масштабную цель — укрепление единства всего королевства. Переход от прославленного героя войны к администратору по снабжению оказался для него болезненным и вполне мог бы довести его до отчаяния, если бы не принятие им евангелическо-реформаторской идеи, которая придавала его действиям столь сильное ощущение божественной цели.

Федериго эволюционировал в своей роли короля. В первые годы, от коронации до заключения мира в Кальтабеллотте, он проявлял дерзость молодого короля-воина, переживающего, как ему казалось, рыцарские приключения на манер своего любимого отца. Однако после заключения мира он адаптировался к мирному времени и провел амбициозную и в основном успешную реформу администрации королевского домена, которая привела к стандартизации тарифного кодекса, упорядочению выборов в городах и достаточно справедливому отправлению правосудия. В этот период, примерно до середины царствования, города оставались относительно мирными и процветающими. Несмотря на масштабные изменения происходившие в обществе, сохранившиеся свидетельства говорят о на удивление малом количестве случаев городских беспорядков, хотя иногда они наверняка имели место. Однако вторая половина царствования — это уже совсем другая история. В условиях постоянной угрозы войны и упадка торговли, когда в города стекались голодающие крестьяне, когда росла межэтническая напряженность, когда доходы и власть постепенно монополизировались горстками представителей соперничающих элит, города стали центрами значительной бедности, бунтов, преступности и болезней. Столкнувшись с этими растущими проблемами, король обратился для поддержания порядка к представителям баронства и стал назначать их бальи (bailiffs) или преторами (pretors), наделив широкими полномочиями по подавлению бунтов. В других случаях он был вынужден фактически покупать дальнейшую поддержку города, предоставляя ему дополнительные привилегии и налоговые льготы, которые в общем то он не мог себе позволить. Популярность короля неуклонно падала, в то время как просьбы о милостях столь же неуклонно росли и фактически стали приобретать характер требований. В Валь-ди-Мазара мнение о короле среди подданных упало так низко, что после 1321 года Федериго почти не видели к западу от реки Сальсо, и он редко отваживался заезжать даже в Кастроджованни. Почти все свое время он проводил в Мессине или рядом с ней, сделав этот город фактической столицей, и лишь при необходимости совершал поездки в такие полностью лояльные ему места, как Лентини и Сиракузы[160].

Единственное сохранившееся стихотворение Федериго, в жанре сирвента (sirvante), написанное на итальяно-провансальском языке в 1298 году, иллюстрирует его дерзость в молодости. В стихах самоуверенный король рассматривает приобретенное им королевство как сцену, на которой можно разыграть свои рыцарские мечты:

Ges per guerra non chal aver consir:

Ne non es dreiz de mos amis mi plangna,

Ch'a mon secors vei mos parens venire;

E de m'onor chascuns s'esforza e s'langna

Perch'el meu nom maior cors pel mon aia.

E se neguns par che de mi s'estraia,

No Ten blasmi che almen tal faiz apert

Ch'onor e prez mos lignages en pert.

Pero el reson dels Catalans auzir

E d'Aragon puig far part Alamagna;

E so ch'enpres mon paire gent fenir:

Del regn'aver crei che per dreiz me tagna.