Чтение онлайн

II. Первые успехи и возвращение надежды, 1296–1313 годы

Ряд союзов, как формальных, так и неформальных, стал основой для большинства внешних связей Сицилии. Помимо Каталонии, с которой были тесные и необходимые отношения, островитяне установили идеологические и практические связи с Афинским герцогством, Генрихом VII Люксембургом, североитальянскими гибеллинами и, наконец, что, возможно, самым отчаянным решением, с Людвигом Баварским. Однако, за исключением каталонцев, ни один из этих союзов не принес Сицилии особой выгоды, а большинство из них принесли только большой вред, но для этого существовали причины, иногда очень убедительные. Прослеживая развитие каждой связи, становятся очевидными многочисленные факторы давления и ограничений на Сицилию, из этого следует, что "международная сицилийская проблема", хотя она и не создала и не стала непосредственной причиной радикальных социальных и экономических проблем острова, безусловно, из катализировала, усугубила и расширила. Сицилия, защищенная от анжуйской агрессии, не обремененная папским интердиктом и пагубными союзами с гибеллинами, не затронутая генуэзскими, пизанскими и венецианскими торговыми войнами, лучше противостояла бы различным бедствиям XIV века. Тем не менее, интриги, опутывавшие королевство, вредили ему не столько своими прямыми пагубными последствиями, сколько ограничениями, которые они все больше накладывали на возможности сицилийцев, а значит, и на их способность к развитию.

По договору в Кальтабеллотте (1302 год) Федериго был признан законным пожизненным королем Тринакрии (древнегреческое название острова) с контролем над близлежащими островами Мальта, Гоцо, Пантеллерия, Лимоза, Лампедуза и Липари. Странный титул впоследствии доставит немало хлопот, но на данный момент он казался приемлемым, пусть и неудобным, компромиссом. Обе стороны согласились провести обмен военнопленными, отказаться от оккупированных территорий и объявить амнистию всем подданным, которые выступали против них во время войны. Особое беспокойство вызывали захваченные сицилийцами замки и поселения в Калабрии — Реджо-ди-Калабрия, Мотта-Сан-Джованни, Баньяра и некоторые другие, поскольку обеспечение безопасного прохода через Мессинский пролив было крайне важно для возобновления нормальных экономических отношений между Валь-Демоне и югом полуострова. Сицилийцы были полны решимости прочно удерживать все эти места. Неаполь, конечно, потребовал их возвращения, но согласился, что общий мир не может быть отложен, и поэтому решил оставить их в руках сицилийцев до тех пор, пока относительно них не будет достигнуто отдельное соглашение. Договор также предусматривал брак Федериго с дочерью Карла II, Элеонорой. Это имело не только символическое значение, ведь этот брак еще сильнее сближал Каталонский королевский дом с Анжуйским, поскольку король Хайме Арагонский женился на другой дочери Карла II, Бланке. Элеонора была подходящей парой для Федериго, молодой, привлекательной и восприимчивой к тому же евангелическому духу, который вскоре полностью захватил Федериго. В свою очередь, Федериго поклялся вернуть всем церковным владениям на Сицилии статус, который они имели до 1282 года, что было серьезным, хотя и неизбежным компромиссом с его стороны, учитывая необычайно большое количество земель, присвоенных во время войны агрессивными сицилийскими баронами. Наконец, договор в Кальтабеллотте оговаривал, что трон после смерти Федериго должен был перейти к Карлу II или его наследнику в Неаполе, который, в свою очередь, предоставит наследнику Федериго военную помощь, достаточную для завоевания подходящего королевства (возможно, Кипра), или единовременную выплату в размере 100.000 золотых унций[70].

Договор не порадовал Папу, поскольку Бонифация VIII вообще мало что радовало. Тем не менее он отправил двух нунциев, чтобы снять интердикт, под которым остров находился в течение двух десятилетий[71]. После установления мира, вероятно, по настоянию Бонифация VIII, восстановление сицилийской Церкви стало превалировать над всеми другими проблемами. Были заполнены епископские вакансии, подтверждены прежние назначения, предприняты усилия по привлечению нового духовенства и восстановлению церковной дисциплины. Восстановленная в общении с Римской Церковью, Сицилия также была обложена ежегодным церковным налогом в 3.000 золотых унций, хотя, как мы увидим, эта сумма выплачивалась редко.

Отношения с Каталонией после 1302 года не столько улучшились, сколько стали более явными. Чтобы объяснить это, необходимо сделать небольшое отступление. Намерения каталонцев в отношении Сицилии вызывали подозрения с момента смерти Педро III Великого в 1285 году — и действительно, для многих сицилийцев эти подозрения не ослабевали с момента прибытия каталонцев на остров в 1282 году. Но, несмотря на таящиеся опасения, королевская политика, пока был жив Педро III, казалась достаточно ясной: Сицилия останется постоянной составной частью Арагонской короны, управляемой независимо (как и Арагон, Каталония, Валенсия и Майорка), но имеющей одного монарха с иберийскими королевствами. Подобная конфедерация, далеко не уникальная, была характерна для средиземноморских империй с древних времен и, в определенных пределах, удовлетворяла потребности как правителя, так и подданных. Каталонцам она давала доступ к богатому ресурсами и стратегически выгодному плацдарму в центральном Средиземноморье, что позволяло им доминировать в торговле, а сицилийцам обеспечивала защиту от агрессии со стороны полуострова, предоставляя им множество новых рынков сбыта и стабильные коммерческие кредиты. Конечно, каталонцы и сицилийцы были чужды друг другу с точки зрения культуры, языка и социальной организации, и успешная ассимиляция была бы непростой задачей, но трудность создания прочного этнического согласия на Сицилии в 1282 году, несомненно, представлялась менее сложной задачей, чем создание стабильного modus vivendi в мусульманской Валенсии в 1254 году.

Однако внезапная смерть Педро III в конце 1285 года грозила разрушить все эти надежды. Опасаясь репрессий со стороны Рима, не исключая даже крестовый поход против всего королевства, он указал в своем завещании, что его владения будут разделены между двумя его старшими сыновьями: старший, Альфонсо IV Щедрый, унаследует иберийские королевства, а второй, Хайме (будущий Хайме II Справедливый, или иногда Лукавый), получит сицилийский трон. В течение следующих шести лет оба короля старались сохранять связи между своими королевствами. Альфонсо, столкнувшийся с восстанием баронов в Арагоне и пытавшийся утвердить свои права на Майорку, нуждался в помощи, которую могла предоставить Сицилия в виде продовольствия, доходов от торговли и людей. Потребность Хайме в сохранении связи даже превышала потребность Альфонсо, поскольку остров, предоставленный самому себе, не имел шансов отразить анжуйские вторжения даже при самых благоприятных обстоятельствах, но глубокое недоверие, с которым сицилийские бароны (особенно из Валь-ди-Мазара и Валь-ди-Ното) относились к Хайме, серьезно подрывало его позиции, а значит, и позиции всех каталонцев, находившихся под его властью. Это было все, что он мог сделать, чтобы сохранить шаткий статус-кво перед лицом растущих сомнений в возможности дальнейшего контроля короны над островом. Когда в 1291 году умер бездетный Альфонсо IV, вся конфедерация перешла в руки Хайме. Если бы до этого момента Хайме удалось установить с сицилийцами доверительные отношения, ему, возможно, удалось бы навсегда объединить обширные территории, которыми он теперь управлял, но подозрения сицилийцев усилились из-за известия о том, что Альфонсо, незадолго до смерти, согласился отказаться от поддержки Сицилии в обмен на мир с Церковью в пиренейских землях. Иными словами, сицилийцы снова будут брошены и останутся беззащитными перед анжуйской агрессией. Попытки Хайме развеять слухи о том, что он намерен пожертвовать Сицилией, жителей острова не удовлетворили, и они обратились за защитой к младшему брату Хайме, Федериго, оставленному управлять королевством в качестве вице-короля. Федериго был верен короне, но также был страстно предан сицилийскому делу, и, как считалось, его бравада никогда не позволила бы ему сдать остров, пока он считал, что борьба может быть выиграна на поле боя. Возможно, и даже скорее всего, Хайме рассчитывал на упрямство своего брата и сохранение каталонского владычества на Сицилии, хотя и заявлял, что отказ Федериго отдать остров был результатом действий кампании мошенников. Таким образом, дела зашли в тупик на четыре года. Но к 1295 году Рим, Неаполь и Париж выступили единым фронтом против растущей каталонской гегемонии. Папа отлучил Хайме от Церкви, наложил интердикт на все его владения и призвал французского короля к крестовому походу против Каталонии. Столкнувшись с такой серьезной угрозой, Хайме капитулировал и в 1295 году заключил договор в Ананьи, по которому, признавался законным королем иберийских королевств и навсегда отказывался от притязаний на Сицилию, поклявшись помочь анжуйцам вытеснить с острова Федериго и его теперь уже дискредитированных сторонников[72].

После этого отношения между Каталонией и Сицилией, по понятным причинам, сильно обострились. Реакция на новости на острове была характерно быстрой и бурной. Многие представители городской и сельской элиты требовали изгнания всех каталонцев с острова, а многие и вовсе взялись за оружие подняв бунт. Однако те, кто поддерживал Федериго, одержали верх, увидев в молодом принце и его дружине единственную силу, способную противостоять агрессии анжуйцев и при этом удержать остров. Поэтому они выбрали его своим королем, и короновали его в Палермо. Новый король за несколько месяцев разгромил бунтовщиков, конфисковал их земли, а затем возобновил войну против Неаполя. После некоторого первоначального недовольства очевидным предательством Хайме новый режим Сицилии понял, что арагонскому королю удалось оставить в договоре лазейку, которая позволила сохранить связь Каталонии с ее новым сателлитом. Достижения Хайме в Ананьи (признание его королем Арагона, снятие папского интердикта с Каталонии и отмена французского вторжения) были обусловлены не фактическим устранением Федериго и его сторонников, а лишь вкладом Хайме, пусть и незначительным, в достижение этой цели. Это была опасная уловка, но в итоге она оказалась успешной. Каталонские отношения с Сицилией, как экономические, так и стратегические, продолжались до самого конца войны. Каталонцам действительно удалось избежать прямого участия в конфликте в течение двух лет после 1295 года, отправив в Неаполь лишь достаточное количество вспомогательных кораблей и рекрутов, необходимых для выполнения минимальных, установленных договором требований[73]. "Федериго можно было бы захватить, если бы Хайме действительно этого хотел", — писал Руджеро ди Лауриа, вспыльчивый каталонский адмирал, испытывавший личную неприязнь к Федериго[74]. Но Хайме не желал полного поражения своего брата и вместо этого намеревался сохранить Сицилию в орбите Каталонии. Такая псевдовойна при сохранении тайных отношений с островом для сицилийцев сюрпризом не стала. В 1298 году, после одного из незначительных вкладов Хайме в анжуйскую военную казну, Федериго писал о своем удовольствии от того, как ловко его брат все провернул: в очередной раз Хайме "полностью выполнил свои обязательства перед римской курией в отношении обещаний, которые он ей дал… и если он не полностью снарядил армаду [Карла]… это вовсе не его вина, и его нельзя ни в чем упрекнуть"[75].

Обмен послами, дипломатические договоренности и торговые контакты не прекращались, а торговля, хотя и запрещенная договором, возможно, даже возросла, хотя и велась через тайную сеть третьих лиц[76]. Так, например, сицилийское зерно поставлялось в Геную, а генуэзские купцы затем перепродавали его купцам в Барселоне. Деньги, снаряжение и оружие переправлялись из Барселоны в Палермо через тунисских купцов[77]. К борьбе с Неаполем присоединилось большое количество каталонских авантюристов, многие из которых, несомненно, действовали из корыстных побуждений, но многие и по убеждению. В частности, графство Ампурьяс горячо поддерживало сицилийцев[78]. Но поддержка Сицилии, основанная на принципе или (что более вероятно) на практической заботе о сохранении острова в каталонской орбите, была велика во всех кругах. Блас д'Алаго, Мартин Талас, Бернат де Риполь, Гильем Гальсера, Понс Керальт, Бернат Керальт, Жеро Понтс и Пере де Пюигверт — все они сформировали роты латников и пехоты, в частности альмогаваров, чтобы принять участие в борьбе; к ним иногда присоединялись Гильем д'Энтенса, Санчо д'Антильд и граф Эрменголь X де Урхель[79]. Еще худшим для анжуйцев было то, что большая часть денег, использованных для оплаты каталонского вклада в войну, поступила от самих анжуйцев; каталонцы лишь перенаправили часть грантов и субсидий, полученных ими от Неаполя и Рима, без которых, как они утверждали, они не могли выполнить свои обязательства по ведению войны[80].

После окончания войны в 1302 году скрытность, хотя для многих она и не являлась секретом, была отброшена, и между Сицилией и Каталонией были открыто установлены полноценные дипломатические и торговые отношения. Однако все эти годы секретности и подозрительности не прошли бесследно, и сначала нужно было устранить значительную часть недоразумений. Экономические связи между двумя государствами оказались в значительной степени запутанными из-за вынужденного негласного характера торговли, а также из-за того, что многим из вовлеченных в нее лиц, если бы они были выявлены папством и анжуйцами, грозил арест и конфискация их товаров до тех пор, пока претензии к ним не будут рассмотрены в суде или не будет даровано помилование. Так, например, у Понса Гуго д'Ампурьяс, оставшегося на Сицилии после заключения мира в Кальтабеллотте в качестве маршала, каталонские земли и титулы, по настоянию Папы, были отобраны неохотно согласившимся на это Хайме; Аснару Пересу и его брату Монтанеру пришлось добиваться возвращения своих конфискованных владений близ Болеа в Арагоне; а жительнице Барселоны Сауре де Торрельес пришлось судиться за возвращение некоторых торговых предприятий на Сицилии, которые находились в руках ее семьи с 1282 года. Решение этих дел занимало большую часть времени сицилийского правительства в первые три года после мира в Кальтабеллотте, но было жизненно важным для обеспечения доступа к капиталу и кредитам, необходимым для начала восстановления экономики[81].

Однако, в обход папства и Неаполя, после установления мира между Сицилией и Каталонией был заключен новый тайный союз, предусматривавший династическую унию, согласно которой отныне каждое государство обязывалось приходить на помощь другому в войне, а в случае смерти одного из королей и его наследников оба государства станут единым под властью одного монарха, тем самым фактически воссоздавая огромное объединенное королевство их отца Педро. Эта уния должна была гарантировать каталонцам господство в западном Средиземноморье и, опираясь на Сицилию, позволяла распространить свое влияние на Восток, и хотя договор просуществовал недолго, он служит доказательством намерения каталонцев навсегда закрепить остров за собой. Идея такого союза исходила от Сицилии и, предположительно, от самого Парламента, поскольку этот орган, в 1296 году был наделен Федериго всей полнотой власти над внешней политикой. Хайме сначала колебался, опасаясь возможных последствий со стороны папства, но в конце концов одобрил идею, и, похоже, именно он предложил династическую унию в качестве главного аспекта союза. Договор был официально оформлен в августе 1304 года[82].

Экспансионистские амбиции в обоих королевствах были подкреплены почти сразу. Договор Хайме с папством, заключенный в 1295 году, давал ему право на владение островом Сардиния, если он сможет собрать силы, необходимые для того, чтобы отбить его у хозяйничавших там пизанцев. Значение Сардинии для Каталонии было сопоставимо со значением Сицилии: это было стратегическое место, с которого можно было защищать восточные подступы к Балеарским островам и контролировать генуэзские и пизанские торговые пути, а также постоянным источником основных товаров, таких как зерно и соль (хотя впоследствии каталонцы получили большую прибыль от эксплуатации недавно открытых там серебряных рудников). Но не менее важным для Хайме была возможность что-либо завоевать. На протяжении трех поколений графы-короли Каталонии-Арагона активно расширяли границы своих владений в погоне за новыми рынками и во имя идеи распространения христианства и ожидание того, что Хайме продолжит это благое дело, было велико, особенно после его назначения Бонифацием VIII "адмиралом и генерал-капитаном Церкви". Получив от нового союза гарантии поддержки со стороны сицилийцев, Хайме начал готовиться к кампании. План захвата Сардинии оказался на удивление популярным и на Сицилии, где его рассматривали как доказательство того, что Хайме не отступил от цели нарушить генуэзско-пизанско-анжуйский баланс сил, который так долго господствовал в западном Средиземноморье. Договор обязывал сицилийцев помогать Хайме, и они охотно это делали. В течение многих лет они выделяли на это исключительно большие суммы денег, людей и материальных средств[83]. Коррадо Дориа, сицилийский адмирал, был одним из первых, кто поступил на службу к каталонцам и перешел под командование Хайме почти сразу после того, как Парламент ратифицировал союзный договор[84]. Но Хайме, как и в последние годы Войны Сицилийской вечерни, когда папство вынудило его выступить против Федериго, оказался весьма неспешным завоевателем. С момента перехода к нему на службу Коррадо Дориа и много раз позже Сардинская кампания сначала откладывалась, а затем и вовсе отменялась из-за внезапно возникших неотложных проблем в Испании (в частности, из-за конфликта Хайме с Францией по поводу области Валь-д'Аран и кампании против мусульманской Гранады), а также из-за врожденной осторожности самого короля. Сардиния всегда была у него на уме, но завоевание острова постоянно откладывалась из-за других дел, и в итоге вторжение произошло только в 1325 году. Но планы кампании составлялись, деньги собирались, оружие закупалось, корабли оснащались, а люди набирались, причем много раз за эти годы. И в каждом случае сицилийцы предоставляли субсидии, так было в 1304, 1308, 1311, 1312, 1317, 1320, 1322 и 1323 годах. Многие из этих субсидий были довольно крупными. Например, в апреле 1320 года Сицилия снарядила сорок галер (на каждой из которых обычно находилось от 25 до 40 человек, плюс припасы) и двенадцать транспортных судов для перевозки лошадей, а также предоставила от 150 до 160 латников; к декабрю, надеясь, что на этот раз кампания действительно состоится, королевство добавило еще 30 галер и 120 лучников[85]. Столь высокие траты не могли поддерживаться долго. На карту были поставлены не только непосредственные расходы (достаточно серьезные) на закупку необходимого снаряжения и выплату жалованья войскам, но и потерянные доходы, поскольку большинство кораблей, выделенных для этих флотов, были просто частными торговыми судами, реквизированными для военной службы по традиционной практике распространенной всему средневековому Средиземноморью. Помощь оказанная союзнику в 1320 году состояла из не менее 70 торговых кораблей, таким образом выведенных из торговых перевозок, по крайней мере, на период с апреля по декабрь. Если мы допустим, что каждая галера вмещала 500 сальм зерна (хотя, это очень скромная оценка, ведь многие галеры были способны перевозить более 800 или 1.000 сальм), и что цена на зерно в то время составляла около 00.07.00 за сальму, то каждый корабль стоил 116.20.00 в виде потерянного дохода, а весь флот обошелся в более чем 8.000 золотых унций[86]. Кроме того, на весь флот приходилась прямая потеря от налоговых поступлений (при 3% акцизе) в размере 250.00.00. Необходимо было выплачивать и жалованье. Те, кто решил сражаться за короля (либо как матросы, либо как члены ополчения), получали 00.00.03 за день службы[87]. Таким образом, флот из 70 кораблей, с 2.800 человек на борту, нанятых на службу в течение девяти месяцев, обошелся королю еще и в 3.780.00.00 в виде выплаты жалованья и заработной платы. К этому следует добавить расходы на припасы и продовольствие, которые должны были быть значительными, но у нас нет достаточных данных для их подсчета. Если не учитывать эти расходы, то помощь 1320 года, с точки зрения фактических затрат плюс упущенные доходы, может быть оценена более чем в 12.000 золотых унций — то есть более половины всего годового дохода правительства. Это, конечно, гипотетический расчет, предполагающий, что каждый из 70 кораблей действительно был реквизированным торговым судном, и, что на каждом из них находился полный контингент людей, нанятых все девять месяцев, тем не менее, он полезен для того, чтобы прикинуть приблизительные расходы, вызванные обязательствами Сицилии перед Каталонией. Именно в свете этих постоянных реальных потерь для его казны, а также его дерзкой бравады мы должны рассматривать наглое предложение Федериго, после того как ему надоела чрезмерная осторожность и постоянные задержки со стороны своего брата, провести завоевательную кампанию самостоятельно и передать Сардинию Хайме в качестве подарка[88]. Это было бы лучшим выходом, чем эти бесконечные и бесплодные расходы.

Кроме того, Федериго было на что еще потратить деньги. После заключения мира в Кальтабеллотте первоочередной задачей для короля стало вознаградить тех людей и города, чья служба помогла выиграть войну и чья дальнейшая поддержка была жизненно важна для сохранения за ним трона. Не имея альтернатив, он сделал это, открыв свой казну, восстановив все свободы городов и предоставив им новые щедрые привилегии в знак признания их жертв во время войны, а в центральных горных областях закрыв глаза на многие преступления и гарантировав все феодальные владения практически любому барону, который не выступал слишком открыто против каталонского господства, в то же время предоставляя новые владения членам городской элиты, чьи связи на полуострове оказались для короля очень ценными[89]. Чтобы стимулировать инвестиции в экономику, король унифицировал запутанный тарифный кодекс и стабилизировал акцизы на большую часть внешней торговли на уровне 3%. Для развития внутренней торговли он предоставил большое количество освобождений от королевской габеллы, как в качестве вознаграждения за службу во время войны, так и для привлечения капитала в города. Наиболее благоприятный режим получили города Мессина, Палермо, Шакка и Сиракузы, население которых составляло около четверти всего населения острова. В сочетании с масштабными каталонскими кредитами и инвестициями эти стимулы превзошли все ожидания. В первое десятилетие после заключения мира экономика Сицилии в целом росла быстрыми темпами, обеспечивая короля "достаточным количеством денег", которые, по оценке одного историка, составляли от 120.000 до 168.000 золотых унций в год (или, согласно его цифрам, более 230.000 флоринов в год, что было примерно равно годовому доходу Авиньонского папства или Пизанской коммуны в период ее расцвета)[90].