Чтение онлайн

Тем не менее, они изо всех сил старались выполнить свои обещания вплоть до смерти Федериго, и важно отметить, что в период с 1313 по 1337 год ни разу не зафиксировано народного возмущения. Более того, по мере ухудшения ситуации, во второй половине царствования Федериго, союз с Империей приобрел даже популярность, как будто это была последняя и самая отчаянная надежда королевства. Контингент из "по меньшей мере тридцати галер, хорошо вооруженных и за наш счет" для не менее чем трехлетней службы был передан разношерстной Гибеллинской лиге, организованной в 1318 году.[132] Королевский маршал Джерардо Спинола и адмирал Раффаэло Дориа в 1323 году за свой счет снова отправились на север, чтобы помочь гибеллинам деньгами, продовольствием и припасами, когда правительство не смогло прислать помощь из-за "большого количества вооруженных галер Роберта в морях" вокруг Сицилии.[133] Временами порты закрывались для экспорта зерна, чтобы обеспечить население достаточным количеством продовольствия, а излишки немедленно конфисковывались для отправки в армию гибеллинов, базировавшуюся в Савоне[134]. Но к этому моменту расходы по этим обязательствам стали непосильными. Защита собственного королевства, поддержка Афинского герцогства, помощь гибеллинам и сардинской кампании, все это одновременно ложилось непосильным бременем на быстро слабеющую экономику. Только жалованье флоту, отправленному на помощь гибеллинам в 1318 году, составило более 6.500.00.00. Именно тогда правительство заговорило о своих "многочисленных и разнообразных долгах… невообразимо огромных и суммах денег"[135], тогда же впервые, Парламент стал отказывать королю в необходимых ему доходах[136]. Хуже, чем непомерные расходы, были человеческие жертвы. Тысячи сицилийцев погибли в ходе боевых действий как дома, так и за границей. Штормы на море унесли сотни жизней. Анжуйские вторжения в 1313, 1314, 1316, 1317, 1320, 1325–1326 и 1327 годах еще более усугубили демографическую ситуацию и буквально превратили Сицилию в нацию вдов. Урожаи уничтожались, виноградники вырубались, города сжигались до руин или доводились осадами до голода. В Палермо во время кампании 1325–1326 годов Джованни Кьяромонте приказал разобрать брусчатку городских улиц и площадей, чтобы использовать ее в качестве метательных снарядов против осаждавших город анжуйцев. В Греции продолжались войны на Пелопоннесе и два анжуйских вторжения, унесли еще больше жизней (в основном каталонских, но все же сицилийских подданных), а пиратство, к которому все чаще прибегали жителей герцогства, становилось все более опасным и жестоким промыслом. До предела истощенная этими потерями и растущими требованиями все новых и новых налогов, королевская и муниципальная экономика быстро приходила в упадок.

Каталония пыталась помочь. Но ни финансово, ни дипломатически она не могла позволить себе прямого участия в войне, по крайней мере до тех пор, пока не будет завоевана Сардиния, поэтому она попробовала применить косвенный метод: в течение 1320-х годов корона предлагала отсрочку от уплаты налогов (обычно на два года) любому из своих граждан, кто захочет поступить на военную службу на Сицилии. Многие приняли это предложение. Однако эти добровольцы вряд ли руководствовались высокими идеалами или любовью к осажденному острову, поскольку это были наемники, жаждавшие только сражаться и получать за это деньги, или, что еще лучше, не сражаться, но опять же получать за это деньги. Они являлись по одиночке или приходили целыми отрядами. Так, например, некий Бартоломео Кинеран в 1321 году подал прошение о такой отсрочке и отправился в Мессину с отрядом лучников и пехоты[137]. Когда в 1325 году каталонцы окончательно закрепили за собой Сардинию, они снова были готовы предложить сицилийцам прямую военную помощь, однако к этому времени основные цели Каталонии были достигнуты, а военная удача Сицилии быстро угасала. Поэтому те, кто добровольно отправлялся на службу на Сицилию, как правило, были неудачниками и смутьянами. Например, в 1326 году в Трапани была отправлена рота смутьянов, нанятых в Валенсии, которые быстро навели на город ужас. Они отказывались выполнять приказы сицилийского командования, продавали снаряжение, выданное им сицилийцами, а на вырученные деньги напивались и разгуливали по улицам размахивая оружием в поисках приключений. К этому времени большинство местных баронов отвернулось от королевского правительства и заперлось в своих горных замках, отказываясь сражаться за королевство, которое они уже не признавали и дни которого, казалось, были сочтены. Когда в 1325–1326 годах правительство, испытывая острую нужду, предложило даже самым подозрительным наемникам двухмесячное жалованье вперед, если они только примут меры против анжуйцев, мародерствовавших в то время в сельской местности, наемники взяли деньги и быстро бежали с острова[138]. После этого Каталония поняла, что ей нужно либо оказывать более полезную, организованную поддержку, либо рисковать окончательно потерять Сицилию, поэтому после 1328 года корона предложила военную помощь напрямую, под командованием Рамона де Перальты[139].

Однако даже это не улучшило ситуацию. Бунты в городах вынудили двор предоставить их жителям больше налоговых льгот, а чтобы сохранить лояльность оставшихся баронов, пришлось предоставить им полную гражданскую и уголовную юрисдикцию (merum et mixtum imperium), которую они требовали над своими баронствами и по сути, сделать их автономными политическими образованиями в нагорье[140]. Чтобы компенсировать эти потери, двор начал активно конфисковывать бесхозные фьефы, число которых быстро росло, особенно в Валь-ди-Мазара, и продавать государственные должности тем, кто мог или хотел за них заплатить[141]. Другие должности передавались в качестве наследственных фьефов. А когда других вариантов не оставалось, правительство доходило до того, что начинало конфисковывать церковную собственность. Например, в мае 1328 года король приказал конфисковать ежегодные доходы от Равеннузы, до тех пор принадлежавшей архиепископу Монреале Филиппо Курто в обмен на его военную службу[142]. Духовенство громко жаловалось, но оно мало что могло сделать, поскольку папский интердикт, вновь наложенный на остров в 1321 году, разорвал связи между местными прелатами и Авиньоном.

Но тут появилась последняя отчаянная возможность. После долгих лет борьбы Людвиг Баварский стал императором в Германии, и, как и Генрих VII до него, он казался некоторым современникам способным восстановить императорскую власть во всей Германии и Италии. Конечно, он считался врагом Церкви, которая отлучила и низложила его в 1324 году, но это не имело большого значения для Людвига, который просто объявил о низложении Папы и учредил преданного ему антипапу, францисканца Николая V. Утвердившись в Германии, германский король повел свою армию в Италию, где в январе 1328 года в Риме получил императорскую корону от Скьяры ди Колонна. Сицилийцы смотрели на его продвижение на юг с большими надеждами и оптимизмом, считая, что если Людвигу удастся подчинить себе гвельфов, то у Сицилии появится последний шанс. Анжуйцы, оказавшиеся между имперскими войсками на севере и сицилийскими на юге, в конце концов, могли быть побеждены. Людвиг сыграл на этих надеждах и сразу же после коронации отправил в Палермо имперское посольство, предложив возобновить договор заключенный Сицилией с Генрихом VII[143]. Посольство пыталось заручиться поддержкой местного населения, которое также поддерживало антипапу, полагая, что принятие сицилийцами евангелического движения обеспечит им поддержку нового понтифика. Однако по приказу Федериго немцам запретили пропагандировать антипапу и разрешили заниматься только политическими и военными вопросами[144]. Сицилия собрала отряд из 500–600 латников, почти 1.000 пехотинцев и 50 галер, чтобы соединиться с имперскими войсками, размещенными в Пизе. Там они должны были объединиться с гибеллинскими войсками, посланными из Савоны, и затем вытеснить гвельфов с полуострова[145]. Но и император и король просчитались. Людвиг совершил ошибку, вторгнувшись в Италию до того, как подавил все сопротивление себе в Германии, и был вынужден поспешно отступить, когда пришло известие о восстании аристократов на севере. Это снова предвещало сицилийцам катастрофу, поскольку ожидаемые гибеллинские войска так и не прибыли, оставив сицилийцев один на один с быстро развернутыми армиями гвельфов. Они избежали резни, но все же погибли во время шторма на море, когда плыли обратно в Палермо. Известие о трагедии вызвало сильнейшие беспорядки в городе с тех пор, как в 1321 году в результате другого кораблекрушения (гибели всего четырех галер под командованием генуэзцев) на улицах погибло 300 человек[146]. С этого момента городские бунты стали обычным явлением по всему королевству[147]. В очередной раз королевство, пытаясь воспользоваться, как тогда казалось, благоприятной возможностью, только еще больше отдалило Неаполь, папство и саму Каталонию (которая настоятельно убеждала Федериго не заключать никаких договоров с Людвигом) и сделало невозможным какое бы то ни было урегулирование путем переговоров. И действительно, в течение последних десяти лет царствования Федериго почти не предпринималось никаких согласованных усилий даже для того, чтобы договориться о мире.

После этого все, даже сама природа, казалось, сговорились против сицилийцев. В 1329 году Катания (в то время, возможно, третий или четвертый по величине город королевства) сильно пострадала от катастрофического извержения вулкана Этна. Николо Специале наблюдавший извержение воочию, описал это следующим образом:

В год Господень 1329, 28 июня, когда солнце садилось на западе… гора Этна неистово сотряслась с ужасным грохотом, который вселил ужас в души всех крестьян живших рядом и всех людей на всей обширной территории королевства. С восточного склона горы (скалы, известной под названием "Мусарра"), где до сих пор всегда виднелись белые облака, земля внезапно разверзлась, и из нее вырвался сильный огонь. Отвратительный дым поднялся в воздух, образовав зловещее облако. В этот момент огонь стремительно понесся вниз, и даже издалека донесся звук, похожий на грохот чудовищных колес или тысячи громов. Как только солнце зашло и на землю легли вечерние тени, с неба посыпался огонь… и с ужасающим грохотом изверглись шары расплавленного камня. Внезапно всепожирающий огонь усилился и хлынул потоком на склоны и все поселения внизу, уничтожая все вокруг. Вдоль восточной и южной сторон (там, где разлом в горе был наибольшим), где стояло множество древних зданий (для тех, кто искал уединенного поклонения Богу), мощное и непрекращающееся сотрясение земли либо уничтожило их совсем, либо превратило в развалины, а сама земля разверзлась так широко, что поглотила целые ручьи, которые до этого мирно текли. Вдоль ближайшего побережья множество лодок и яликов, которые только что причалили, затонули из-за бесчисленных колебаний земли под морем.

Вулкан продолжал извергаться еще более двух недель. Раскаленные потоки лавы и землетрясения разрушали здание за зданием. Паника, охватившая Катанию, усиливалась с каждым днем, как вдруг, словно подтверждая опасения, что апокалипсис наконец-то наступил, 15 июля произошло затмение солнца. Сам Специале наблюдал за ним, как он рассказывает, с каким-то жутким восхищением. После затмения все еще извергалась лава и бушевал огонь.

Когда я наблюдал за огнем и видел тысячи пылающих камней, которые срывались с горы, страшное землетрясение потрясло всю землю, и она разверзлась с той и с другой стороны… (Лава) наконец разделилась на три основных потока, два из которых устремились на восток, принеся великие беды по всему району Ачи… а третий устремился к пределам Катании.

Королева Элеонора, оказавшаяся в Катании в это время, возглавила процессию вокруг городских стен с мощами Святой Агаты, покровительницы города. Извержение становилось все сильнее и страшнее, и облака сернистого газа и пепла заволокли небо. Выпавший на землю пепел был настолько густым, что вся рыба в нескольких близлежащих реках погибла, а вся равнина под городом (его сельскохозяйственные угодья) оказалась под ним погребена. Однако Святая Агата спасла свой город, поскольку поток лавы остановился прямо перед городскими воротами. Тем не менее, сотни людей погибли, в том числе некоторые, по словам Специале, были "захвачены демонами, которые, как проповедовали многие люди того времени, вселялись в тела людей", а большая часть сельскохозяйственной и производственной базы региона исчезла[148]. Но и это был еще не конец. Этна, которая до этого извергалась только в 1323 году (взрыв, осыпавший пеплом даже Мальту), взорвалась еще раз в 1333 году. Это извержение не было столь сильным, как в 1329 году, но оно во многом подтвердило опасения по поводу божественного гнева и уничтожило многие поля и виноградники, которые местные фермеры успели за это время воссоздать.

Разорение равнины Катании, каким бы драматичным оно ни было, не положило конец бедствиям последних лет жизни Федериго. Последнее и самое мрачное наследие его царствования только тогда выходило на первый план. "Настал момент, — писал Специале вскоре после завершения описания извержения вулкана, — когда необходимо описать поход Джованни Кьяромонте, графа де Модика, против Сицилии и рассказать о последующей войне… которая стала причиной опустошения [этой земли] и гибели стольких людей"[149]. Война, о которой говорит хронист, это вендетта, разразившаяся между семьями Кьяромонте и Вентимилья, потрясающе ожесточенная и кровавая вражда, которая быстро переросла в полномасштабную войну между баронами. Эта война продолжалась до конца XIV века, и когда она наконец закончилась в 1395 году с коронацией Мартина I, сельская местность Сицилии во многих местах представляла собой испепеленную пустошь. Вендетты обладают особой свирепостью, и в данном конкретном случае к спору о семейной чести добавился элемент корыстного патриотизма, классовой борьбы и противостояния местных жителей с иностранцами, что привело к такой жестокости, какой Сицилия не видела со времен Сицилийской вечерни, когда разъяренные толпы разрывали людей на части только из-за их языкового акцента. Новая война баронов, по словам Джованни Виллани, велась "словно дикими зверями", которые на пике жестокости не стеснялись морить голодом целые города, разрушать акведуки и ирригационные сети, превратив одни долины в пыльные пустоши, а другие — в малярийные болота[150].

Разочарование, лежавшее в основе этой жестокости, было вызвано постоянным подрывом экономического и социального положения баронов после 1311 года, но особенно восстания были связаны с международными проблемами королевства. Все началось с заключения двух браков. В начале 1316 года внебрачная дочь короля, Элеонора, была выдана замуж за Джованни Кьяромонте II, 10-летнего сына Манфреди Кьяромонте, графа де Модика, а также королевского сенешаля. В предыдущем году сестра юного Джованни Констанция вышла замуж за Франческо Вентимилья, графа Джераче и вместе с Манфреди одного из самых богатых и знатных аристократов королевства. Но Франческо содержал любовницу, и от нее у него было "множество детей", которых он так любил, что, видимо, не желал иметь законных отпрысков, которые могли бы их оттеснить от наследования. Констанция "стала чужой в его спальне", и вскоре Франческо начал судебную тяжбу, чтобы добиться аннулирования своего брака (на каком основании — неясно) и узаконивания своих бастардов — и обе эти цели были им достигнуты благодаря связям при папском дворе, куда аристократ ездил с правительственным посольством в 1318 году. Отказ от его сестры возмутил Джованни, который стал графом Модики после смерти Манфреди в 1321 году. Он обратился к королю Федериго, своему тестю, за правосудием, но когда король отказался принять меры против Вентимилья, Джованни, в душе которого "кипели великие бури гнева", покинул Сицилию и поступил на службу к Людвигу Баварскому в Германии, где и оставался в течение нескольких лет[151].

В изгнании Джованни лелеял свою обиду, пока та не превратился в навязчивую идею. Его страдания усугублялись тем, что его враг Вентимилья, хотя и пострадал от упадка, в который попала вся Сицилия, никогда не терял благосклонности короля или власти в правительстве. Более того, Вентимилья казался неуязвимым для любой критики или попыток подорвать его главенствующее положение в обществе. Наконец, не выдержав, Джованни вернулся с отрядом немецких наемников и стал рыскать по улицам Палермо, пока не встретил Франческо, которого они сбили с ног, но не смогли убить. Джованни и его люди поспешили в свои горные крепости и созвали сторонников своего дела, пообещав им помощь германского императорского двора. Теперь это было движение против неэффективного, коррумпированного и несправедливого иностранного правительства, а также против конкурирующей дворянской семьи, очерненной как лизоблюды монархии. Эта помощь из Германии, разумеется, так и не прибыла, поскольку у Людвига были другие приоритеты (кроме того, Федериго был полезным источником кораблей и людей для североитальянских гибеллинов). Джованни и его сторонники, столкнувшись с нарастающей против них кампанией, решили снова покинуть остров, а его земли были быстро конфискованы правительством. Отказавшись от связей с императорским двором, Джованни и его сторонники перешли на сторону анжуйцев, что вызвало обвинения в измене, встречные обвинения, цепь восстаний и репрессий, и к вящему удовольствию неаполитанского двора к 1335 году была подготовлена почва для разрушительной междоусобной войны[152]. Опасность была настолько велика, что Федериго неожиданно добавил к своему завещанию кодицил, в котором говорилось, что в слишком вероятном случае, если он и вся его семья погибнут в войне, трон должен перейти к Альфонсо Арагонскому[153].

Полномасштабная война между баронами началась после смерти Федериго, и все стороны совершали бесчисленные злодеяния. Но важно признать, что и эта трагедия была обязана своим зарождением международным проблемам Сицилии. Упадок экономики с середины царствования привел к огромным лишениям для класса землевладельцев, чья земельная рента и доходы от сельского хозяйства стремительно падали, что открыло путь как для их озлобления против городов (куда бежали их крестьяне, и где были другие экономические возможности защищенные обширными привилегиями) и против правящей каталонской элиты, так и для их возможности увеличить свою власть в горных районах. В конце концов, сам Федериго, возможно, неохотно, но последовательно, дал им возможность вырасти в более сильную и независимую группу, отменив запрет на субинфедерацию, предоставив им уголовную и гражданскую юрисдикцию (merum et mixtum imperium) в своих владениях и, наконец, назначив многих из них на военные должности в городах, которые они так презирали. Чем больше приходила в упадок сицилийская жизнь, тем больше бароны имели возможность доминировать в обществе и сваливать вину за расширяющиеся проблемы на правительство. А связи короля с гибеллинами на континенте послужили для Джованни Кьяромонте и его людей удобным оправданием для обращения к германскому императору как номинальному господину непокорного монарха. Когда Людвиг не оправдал ожиданий Джованни, возмущение и разочарование последнего были настолько велики, что он был готов, по крайней мере временно, отстаивать интересы Анжуйского дома как законных государей. То, что так много представителей сицилийской элиты рассматривали возможность возобновления анжуйских претензий на королевство (пусть даже в качестве тактической меры) красноречиво говорит об ужасающих масштабах упадка Сицилии к моменту смерти Федериго.