Чтение онлайн

Лишившись своих амбиций на море, герцогство направило свои усилия на расширение контроля над материковой Грецией. По стечению обстоятельств, как раз в тот момент, когда заключалось перемирие с Венецией, неожиданно умер не оставив наследника правитель северной Фессалии Иоанн II Дука Комнин. Альфонсо-Фадрике, желая воспользоваться моментом, немедленно собрал армию и захватил контроль над над этой провинцией. Продолжались попытки завоевать и Пелопоннес, хотя и с меньшим успехом. Новая череда войн на суше привела к нескольким результатам. Во-первых, на сицилийский рынок было доставлено, главным образом на тосканских кораблях, резко возросшее количество греческих рабов, так что они быстро стали самым ходовым товаром. Во-вторых, расходы короны на содержание герцогства также возросли. Поскольку доходы от пиратства были ограничены, а регулярная торговля практически не приносила доходов, правительство могло содержать свою восточную армию только за счет отчуждения королевско-герцогских владений. Солдатам Каталонской компании были сделаны обширные земельные пожалования, что, вероятно, вдохновило других каталоно-сицилийских авантюристов на эмиграцию в Грецию, как единственное средство поддержать режим. Это быстро стало доминирующим, если не единственным, средством поддержания герцогства и когда больше нельзя было отчуждать земли, короне пришлось прибегнуть, как это было на самой Сицилии, к дарованию прав гражданской и уголовной юрисдикции владельцам фьефов, что сделало их, по сути, фактически независимыми правителями. К 1328 году Федериго понял, что отчуждение земель зашло настолько далеко, насколько это было возможно, и отныне отказывал генеральному викарию в просьбах о разрешении на пожалование новых земель. Эта мера, безусловно, была необходима, но она заставила герцогство искать новые источники дохода, возобновив свои пиратские рейды, которые (тщательно избегая венецианских кораблей), привели Каталонскую компанию к новому конфликту с генуэзцами и анжуйцами, все еще торговавшими в Эгейском море. Поэтому, в 1330 году, Папа отлучил правителей герцогства от Церкви и призвал к крестовому походу против них. 14 июня Иоанн XXII поручил латинскому патриарху Константинополя и архиепископам Коринфа, Патр и Отранто осудить Каталонскую компанию как "раскольников, сынов погибели и детей беззакония", а через неделю король Роберт разрешил всем своим неаполитанским вассалам, присоединившимся к борьбе, добиваться от Папы "полного прощения всех грехов". Готье II де Бриенн в августе 1331 года собрал армию в 800 анжуйских рыцарей и 500 тосканских пехотинцев в Бриндизи и отплыл в Грецию[116]. Однако этот крестовый поход продлившийся два года ни к чему не привел, поскольку Каталонская компания, которая больше не могла защищаться от столь масштабного вторжения из-за отсутствия помощи с Сицилии, просто отказалась от сражения с крестоносцами в поле. Не сумев взять крепости своих врагов с помощью осад или уничтожить их на поле боя, анжуйцы мало чего добились, кроме очередного опустошения греческих земель, хотя в 1334–1335 годах они предприняли еще одну попытку, которая тоже окончилась ничем[117].

В итоге приобретение Афинского герцогства принесло Сицилии только убытки, укрепив решимость ее врагов противостоять ей на всех фронтах. В конце концов, вся борьба за контроль над Сицилией была в значительной степени борьбой за базу, с которой можно было закрепиться на Востоке, и анжуйцы и папство справедливо опасались, что процветающая, мирная Сицилия сделает невозможным возвращение герцогства наследникам прежнего владельца, так же как процветающее, сильное герцогство затруднит усилия по отвоеванию Сицилии. Хотя многие из принятых решений были откровенно глупыми, например, развязанный Альфонсо-Фадрике конфликт с венецианцами на Негропонте или продолжение союза герцогства с турками (что вызвало ожидаемую реакцию Авиньона), в целом сицилийцев мало в чем можно было упрекнуть. Здравый смысл диктовал избавиться от ставших обузой после мира в Кальтабеллотте наемников и если бы византийцы не предали Каталонскую компанию, ее первые успехи в борьбе с турками, вполне могли бы привести к существенному оживлению крестоносного движения в Леванте и завоевать для Федериго определенный авторитет у папства. После установления мира отношение к греческому населению было относительно благосклонным, о чем свидетельствует не только эмиграция греков на Сицилию, но и тот факт, что практически никто из местного населения не выступил на помощь анжуйским крестоносцам в 1331–1332 или 1334–1335 годах, когда это, скорее всего, привело бы к изгнанию Каталонской компании. Коммерческая выгода, вызванная притоком греческих рабов на сицилийские рынки, была сдержана, как мы увидим позже, евангелическими попытками изменить и смягчить практику рабства, обеспечить более гуманное обращение с рабами и облегчить получение свободы тем, кто был в рабство продан. Но невозможность сколько-нибудь значительной торговли между королевством и герцогством (из-за упадка производства и потери рынков сбыта), а также наложенные венецианцами ограничения на пиратскую деятельность герцогства как плата за политический нейтралитет Республики, в конечном итоге привели к тому, что герцогство стало для Сицилии скорее бременем, чем благом, сателлитом, который мог держаться на плаву только за счет постоянного истощения королевско-герцогского домена.

Однако в момент создания герцогства ни один из этих пагубных эффектов не предвиделся. В 1311–1312 годах, после десяти лет мира, когда сицилийская экономика была в основном восстановлена, когда правительства королевства и городов стали стабильными и когда Арагонская корона, казалось, (в очередной раз) была готова начать свою кампанию на Сардинии, казалось, что настало время для последнего шага на пути к свободной конфедерации и доминированию в Средиземноморье. Казалось, что на всех фронтах главные соперники сицилийцев отступали или, по крайней мере, перешли к обороне. И именно в этот момент Сицилия заключила союз с германским императором Генрихом VII.

III. Все рушится: 1313–1337 годы

Это стало поворотным моментом царствования Федериго, по крайней мере, с точки зрения политической судьбы королевства. С того момента, как Сицилия оказалась втянута в более масштабный конфликт гвельфов и гибеллинов, она столкнулась не только с активным противодействием Авиньона и Неаполя, но и всех гвельфских североитальянских коммун — государств, которые, хотя и были долгое время энергичными торговыми соперниками сицилийцев и неаполитанцев, не проявляли прямого интереса к политической борьбе, охватившей Меццоджорно. Но, открыто встав на сторону гибеллинов, Сицилия полностью изменила ситуацию. Отныне у анжуйцев в лице их союзников-гвельфов появились значительно большие ресурсы доходов, кредитов и рабочей силы, а сицилийские купцы потеряли большую часть того, что они имели на североитальянских рынках, что оказало негативное влияние на экономику. В период между 1298 и 1310 годами не менее 50% задокументированной внешней торговли Сицилии приходилось на Северную Италию (Геную, Пизу и Флоренцию, находившихся на момент заключения договора с Генрихом VII под контролем гвельфов). Из-за скудости источников ситуация сложившаяся в последующие девять лет точно не известна, но между 1319 годом и смертью Федериго объем торговли с этими городами сократился до 18% от всего экспорта (общий объем торговли также резко упал)[118]. Бремя этого краха особенно сильно ударило по Валь-ди-Мазара, главному зернопроизводящему региону, и должно быть объясняет значительное его убыль населения. В период с 1298 по 1310 год торговые суда из Северной Италии составляли 40% всех судов, заходивших в порты Валь-ди-Мазара, но в последующий период их количество упало до 25%[119].

Объявление войны своим важнейшим торговым партнерам, как это сделали сицилийцы, перейдя на сторону императора, стало поступком, требующим объяснений, и правительство приложило немало усилий, чтобы объясниться с теми, кого это решение затронуло больше всего: городскими купцами, фермерами, баронами, каталонскими кредиторами и королем Хайме. Что делает союз с Генрихом столь озадачивающим, так это тот факт, что это было всенародным решением. В Парламенте не прозвучало никаких возражений, а ведь именно он имел исключительное право заключать такой союз. Нет также свидетельств сопротивления этому союзу и на местном уровне. На протяжении 1311 и 1312 годов, даже когда все масштабы неурожая становились очевидными, сицилийцы по всему острову верили, что договор с Империей был благом, необходимостью и своего рода спасением. Было ли их евангелистское чувство судьбы настолько сильным, что они готовы были действовать вопреки собственным интересам? Ответ на этот вопрос несколько сложнее. Чтобы понять мотивы сицилийцев, мы должны сначала рассмотреть существовавшие варианты. Какие реальные альтернативы у них были, учитывая конкретные условия того времени?

Многие жители Италии начала XIV века, в том числе и Данте, с надеждой ждали от Генриха VII восстановления порядка на полуострове, видя в нем первую со времен Манфреда, и, возможно, последнюю, на которую можно было надеяться, фигуру, способную сместить Анжуйскую династию[120]. Они считали, что пока французы владеют югом полуострова, североитальянские гвельфы могут рассчитывать на их помощь и продолжать теснить гибеллинов, и пока в Италии бушуют распри, папство будет оставаться в изгнании в Авиньоне, где оно неизбежно все сильнее погрязнет в светских делах, и не будет уделять внимания духовным нуждам Европы. Эти чувства могли быть оправданы или нет, но многие придерживались именно такой точки зрения. Таково традиционное объяснение внезапной преданности Сицилии имперской идеологии[121]. Этому есть некоторое оправдание, учитывая историческую связь Сицилии с династией Гогенштауфенов, и особенно когда мы имеем слова самого Федериго, провозгласившего, что "поскольку все короли обязаны помогать римскому императору, как из соображений милосердия, так и из божественной справедливости… я, будучи ревностным в деле этой справедливости, предложил ему помочь добиться того, что принадлежит ему по праву… и намеревался [таким образом] воздать славу Богу, честь Святой Римской Церкви, приобрести полезную дружбу Священной Римской империи и смутить врагов Креста"[122]. Но существовали и более практические причины.

Мир заключенный в Кальтабеллотте продержался в течение десяти лет, но несколько вопросов, оставшихся нерешенными в 1302 году, продолжали ухудшать отношения с Неаполем. Первым из них была проблема титула Федериго. По договору он был наделен титулом "король Тринакрии", а титул "король Сицилии" остался исключительно за анжуйским монархом. Поначалу анахронизм казался приемлемым компромиссом: Париж может стоить или не стоить мессы, но мир после двадцати лет войны определенно стоит греческого топонима. Некоторое время сицилийцы не беспокоились из-за нового титула своего короля, занимаясь более важными делами — наведением порядка в своем доме, но как только в 1305 году началось послевоенное восстановление и Арнольд де Виланова совершил свой судьбоносный первый визит в королевство, Федериго стал недоволен своим неудобным титулом, утверждая, что он умаляет его личное достоинство и не отражает политических реалий. Кроме того, что более важно, чувство политической и социальной общности, которое правительство пыталось укрепить на острове, вряд ли могло быть осуществимо, если королю придется призывать своих подданных объединиться в поддержку дипломатической фикции[123]. К 1308 году королевская канцелярия начала варьировать свои формулировки, называя короля то "королем Тринакрии", то "королем острова Сицилия", а иногда просто "королем"[124]. Когда Авиньон и Неаполь стали заявлять протесты, правительство обосновало нарушение договора в Кальтабеллотте тем, что Карл II первоначально согласился позволить Федериго выбрать либо титул "короля Тринакрии", либо "короля острова Сицилия", а когда сицилийцы выбрали последнее, Карл передумал и настоял на "Тринакрии"[125]. Таким образом, Федериго, вопреки решительным возражениям Хайме, который не видел причин нарушать мир из-за номенклатурного вопроса, объявил недействительным свое обязательство соблюдать подложное соглашение и стал во всех внутренних документах именовать себя "королем Сицилии"[126]. Это был не тот вопрос, из-за которого стоило рисковать началом новой войны, и он отражает ту мелочность, на которую был способен Федериго (богоизбранный спаситель христианства). Прикрываясь идеализмом, он считал, что имеет право на все, что хочет.

Более важными, чем проблема титулов, были два связанных с ней вопроса, один из которых мы уже упоминали ранее. Начиная с XII века правители Туниса Альмохады, а затем Хафсиды ежегодно платили дань сицилийской короне в обмен на полезный товарообмен и гарантию от бесконтрольного пиратства и захвата рабов. Поскольку эта дань была значительной (8.000 золотых дирхемов), правительство стало рассчитывать на нее для покрытия своих ежегодных расходов[127]. Но анжуйцы, как законные обладатели титула "короля Сицилии", потребовали дань для себя, и неудивительно, что нашли папскую поддержку своим притязаниям. В течение многих лет они требовали, чтобы Папа заставил Сицилию передать им деньги, и когда он обратился к своему новому "адмиралу Церкви" Хайме, чтобы решить этот вопрос, на сицилийско-каталонский союз было оказано чрезвычайное давление.

Эта проблема была связана с более серьезным вопросом о опорными пунктами в Калабрии, все еще находившимися под сицилийским контролем. Таких пунктов было несколько: помимо самого Реджо-ди-Калабрия, сицилийцы держала гарнизоны в Баньяре, Каламе, Катоне, Мотта-Сан-Джованни, Мотта-ди-Мори, Шилле и Сан-Никето. Один взгляд на карту показывает их стратегическое значение. В течение шести лет после мира в Кальтабеллотте анжуйцы не высказывали никаких претензий по поводу контроля Сицилии над этими пунктами, что может означать признание притязаний Сицилии на них, но более вероятно, что это свидетельствует о желании не нарушать мир. Однако в 1308 году король Роберт заключил договор с Генуей о совместном вторжении на Сицилию и привел в качестве довода незаконное владение Сицилией этими крепостями[128]. Маловероятно, что Роберт внезапно воспринял калабрийские крепости как угрозу безопасности своему королевству, ведь в конце концов, с 1302 года они мирно управлялись сицилийским канцлером Винчигуэрра да Палицци. Однако с тех пор стратегическое положение Неаполя изменилось. В 1308 году Генрих VII вступив на трон в Германии, устремил свой взор на Италию, где Роберт был спешно назначен главой партии гвельфов. В том же году Каталонская компания, только что разграбившая Фракию и Македонию, явно продвигалась к центру Греции, где она угрожала захватить единственное оставшееся владение Анжуйской империи на Востоке. А сицилийцы, жаждущие воспользоваться успехами Каталонской компании, готовились начать свой самопровозглашенный крестовый поход в Левант.

Ни одна из сторон не хотела возобновления войны, но, поскольку времени на выработку приемлемого долгосрочного соглашения было слишком мало, было заключено временное перемирие. Анжуйцы согласились предоставить Сицилии тунисскую дань и отменить вторжение, которое они планировали совместно с Генуей, а Сицилия в ответ отменила свой крестовый поход и передала калабрийские замки Бернату де Сарриа (адмиралу Арагонской короны), который должен был удерживать их до заключения мирного договора[129]. Этот компромисс сохранял шаткий мир в течение следующих четырех лет. Но захват каталонцами Афинского герцогства в 1311 году и назначение сицилийского герцога и генерального викария в то самое время, когда Генрих VII короновался в Риме как император, намереваясь взять под контроль весь полуостров, спровоцировало анжуйцев на активные действия. Они чувствовали себя буквально осажденными со всех сторон, и не без оснований. Теперь, когда Сицилия явно становилась сильнее (или, по крайней мере, наглее), Греция недавно пала, а враждебный император находился уже в Риме и с каждым днем набирал поддержку, анжуйцы были вынуждены перейти в наступление. Этим объясняется переход Неаполя к войне, а также неожиданный союз Сицилии с Генрихом VII. В 1312 году сицилийцам казалось вполне возможным раз и навсегда избавиться от анжуйской угрозы. Они были уверены в своих силах, ведь в конце концов, за годы, прошедшие после мира в Кальтабеллотте, им удалось восстановить стабильность в своем королевстве, возродить пошатнувшиеся церковные институты и способствовать страстному духовному возрождению, укрепить внешнюю и внутреннюю торговлю и завоевать значительную часть Греции. Хайме, только что завершивший переговоры с флорентийцами о субсидиях, казалось, вновь собирался начать завоевание Сардинии, а новоиспеченный император предложил сицилийцам, в обмен на помощь, избавить их от анжуйцев. Федериго, по сути, был назначен "адмиралом Священной Римской империи", хотя в итоге этот титул не принес ему никакой пользы. Сицилии оставалось только заключить союз со смелым, харизматичным, способным Генрихом, и результатом стало бы не только восстановление Империи (необходимое условие для очищения христианского мира, в котором Федериго, предположительно, отводилась решающая роль), но и неоспоримое господство Арагонского дома в Средиземноморье[130].

Как оказалось, этот оппортунистический союз (какие бы разумные аргументы ни приводились в его пользу в 1312 году) предрешил политическую судьбу самого Федериго. Из-за обещания Сицилии поддержать гибеллинов по всей Италии (обещание, которое она выполнила, отправив в течение следующих двадцати пяти лет многие десятки тысяч золотых унций в виде кораблей, оружия, снаряжения, продовольствия и воинов) позиция Неаполя стала не только более решительной, но и более активной[131]. Роберт больше не видел причин ждать, пока остров перейдет под контроль Анжуйской династии после смерти Федериго, и как только его собственные ресурсы позволили это сделать, начал по сути непрерывную военную кампанию против сицилийцев. Неожиданная смерть Генриха VII положила конец имперской угрозе и оставила сицилийцев беззащитными. Кампания 1313–1314 годов (по поводу которой, согласно хроники Специале, Роберт обратился к прорицателю) стала первым шагом. После этого, за одним исключением, не проходило и трех лет без нового вторжения на остров, что вынуждало сицилийцев выделять все большую часть своих доходов на непосредственную оборону, притом выполняя свои обязательства по поддержке североитальянских гибеллинов, Афинского герцогства и сардинской кампании, которая то и дело откладывалась. Сицилия была обременена дорогостоящими обязательствами, которые она не могла себе позволить, а чувство рыцарской чести и еще большая глупость заставили королевский двор почти разориться, чтобы выполнить эти обязательства. К сожалению, заключение союза с Империей совпало с трехлетней засухой. Это была одна из самых сильных засух за последние сто с лишним лет, и ее последствия были весьма ощутимы. Резервные запасы зерна поначалу облегчили положение, но когда неурожай случился и на второй год, а затем и на третий, большая часть населения, особенно на западе острова, оказалась в состоянии голода. Поиск пищи, в сочетании с трудностями получения капитала для реинвестирования в посевную следующего сезона, ускорил оставление земли и миграцию в прибрежные города. В краткосрочной перспективе этот приток рабочей силы снизил заработную плату в городах, но внезапное появление такого количества новых ртов, которые нужно было кормить, до предела напрягло ресурсы именно в то время, когда из-за нехватки зерна королевские и муниципальные доходы резко сократились. Этот поворот судьбы был в равной степени результатом как простого невезения, так и заблуждений евангелического идеализма, но его последствия оказались необратимыми. Договор с Генрихом стал точкой невозврата в стратегическом плане. Втянувшись в конфликт гвельфов и гибеллинов, королевство уже не могло из него выбраться, к тому же изменился и характер угрозы со стороны папства и анжуйцев. Но попытаться, похоже, стоило. Федериго и его советники (а также Парламент, контролировавший внешнюю политику) поставили все на эту заманчивую возможность, и неожиданная смерть Генриха оставила их беззащитными с сильно перенапряженными ресурсами именно в тот момент, когда их экономика стала скатываться на дно.