Чтение онлайн

И если верить Федериго на слово, постоянная борьба с Неаполем была всем, что стояло на пути его собственного желания предпринять крестовый поход на Восток. Анонимный автор Directorium ad passagiumfaciendum пишет, что Федериго "ничего так не хотел, как провести остаток жизни в крестовом походе, если бы только ему предложили надежный и подходящий мир"[45]. Упоминая таким образом о бедах в Леванте, сицилийцы, очевидно, надеялись усилить давление общественности на папство и анжуйцев, чтобы те отказались от войны. Это была стратегическая уловка, но, тем не менее, в ней было много правды.

Тем не менее, войны с Неаполем вряд ли достаточно, чтобы объяснить весь масштаб сицилийских проблем. За исключением вторжения 1325–1326 годов, почти все военные действия велись на море и представляли собой серию блокад, осад и быстрых набегов, а не сражения лицом к лицу между армиями и ополчениями. Несмотря на то что более половины населения Сицилии проживало в прибрежных городах и, следовательно, ежедневно подвергалось опасности вражеских набегов, большинство мест избежало прямых атак. Лишь несколько поселений, например Брукато (близ Термини), были полностью разрушены. Как и в случае со Столетней войной, легко преувеличить как разрушения, причиненные самой войной, так и прямой ущерб, который она нанесла экономике[46].

Однако косвенное влияние войны, хотя его и труднее измерить, не менее важно. Последствия ее многочисленны, хотя и несколько туманны. Атмосфера подозрительности и враждебности сохранялась после каждого вторжения врага, особенно в таких городах, как Палермо, Трапани и Мадзара, которые подвергались постоянным, почти ежегодным нападениям либо самих анжуйцев, либо поддерживаемых анжуйцами генуэзских и пизанских пиратов[47]. Насилие в отношении иностранных купцов всех мастей (от нападений на отдельных людей до народных волнений) обычно происходили после каждого вторжения, что, несомненно, пагубно сказывалось на торговле. Эти вспышки были не просто рефлекторными, внезапными нападениями на любую доступную жертву, а скорее выплеском давно копившихся обид. В сознании бунтовщиков торговые привилегии, предоставленные иностранным купцам центральным правительством, отчаянно нуждавшимся в каких-либо доходах, стали явно чрезмерными и фактически легко сравнялись с физическим ущербом, причиняемым действиями воинственных соотечественников этих купцов[48]. В самом деле, нередко мирные купцы из тех самых государств, которые нападали на Сицилию, появлялись в гаванях сразу после того, как налетчики были отбиты или ушли за море, нагруженные добычей. Чувство обиды и недоверия, вызванное этими событиями, явно повлияло на торговые отношения в худшую сторону, как, например, когда каталонский торговый корабль, арендованный фирмой Перуцци в 1328 году, был захвачен разгневанными портовыми чиновниками в Трапани по обвинению в том, что корабль флорентийский, а значит, гвельфский, а значит, враг Сицилийского королевства. Чиновники пожаловались местному королевскому юстициарию, что даже во время войны "многие корабли, принадлежащие генуэзским гвельфам… прибывают в порт… и находятся там по воле короля", загружая свои трюмы сицилийским зерном и пользуясь своими привилегиями. Когда представителю Перуцци отказали в Трапани, он отплыл в Термини, где "многие горожане не желали пускать его корабль, крича, что ему не следует позволять загружаться в их порту". По этому случаю даже муниципальный суд Палермо, обычно всегда готовый польстить королевскому правительству, заявил Федериго протест, что привилегированный экспорт "в последние дни в немалой степени увеличился… настолько, что его вообще никому из нас не разрешают"[49].

Очевидно, что расширение торговых привилегий для иностранных купцов и недовольство этим со стороны сицилийских купцов нельзя напрямую или исключительно приписывать войнам, в которые было втянуто королевство, тем более невозможно количественно или систематизировано оценить пагубные последствия таких событий. Однако такие косвенные последствия войн проявлялись по всей прибрежной Сицилии во второй половине царствования Федериго и значительно усугубляли и без того острую социальную напряженность. Неаполитанский король Роберт, несомненно, понимал, какое пагубное воздействие оказывают на остров постоянные набеги его людей, поскольку он хвастался каталонскому послу Пере Феррандо де Хиксару, что для окончательного краха Сицилии ему достаточно будет "продолжать наносить не сильные но частые удары — как долотом по камню"[50].

Насколько масштабными были разрушения, нанесенные его долотом? Какие катастрофы обрушились на остров и превратили его в "погубленную красоту", о которой повествует Специале? К сожалению, достоверных статистических данных сохранилось мало, а многие из повторяющихся петиций городов о лишениях и страданиях были явно рассчитаны на получение королевских субсидий и, следовательно, вероятно, преувеличивали местные беды, хотя и описывали их со скрупулезной точностью. Однако основная масса свидетельств однозначно указывает на то, что при жизни Федериго произошли изменения весьма драматического характера. Практически каждый аспект сицилийской жизни, от торговой практики и рыночной структуры до брачных укладов, религиозной жизни и социальной организации, в 1337 году значительно отличался от того, что было в 1282 году, и продолжал меняться по мере того, как внутренние проблемы острова усугублялись во время междоусобных войн, последовавших за смертью Федериго. Безусловно, самым ярким и значимым событием стало радикальное сокращение численности населения.

Точные оценки разнятся, но основная картина представляется достаточно ясной: из-за войны, Черной смерти, голода, эмиграции и снижения рождаемости Сицилия за 1282–1376 годы потеряла до 2/3 своего населения[51] с 850.000 до 350.000 человек. Все рассуждения о том, что произошло во время царствования Федериго, должны рассматриваться в этом важном, ужасающем контексте, а все суждения об относительных достижениях и неудачах позднесредневековой Сицилии должны учитывать чрезвычайную проблему, которую это демографическое истощение представляло для острова. Конечно, Сицилия была в этом не одинока, ведь XIV век действительно был, по словам одного историка, "веком испытаний" для всей Европы, но ни одно европейское государство того времени не столкнулось с таким катастрофическим и полным крахом своей демографической базы, как Сицилия — остров, который был довольно малонаселенным даже в лучшие времена[52]. Ущерб, нанесенный этим спадом, ощущался во всех сферах жизни — от сельского хозяйства, которое ответило на создавшееся положение реструктуризацией своих методов производства и сбыта продукции, до церковной администрации, которая испытывала постоянную нехватку кадров на уровне приходов.

Налоговые расчеты 1277, 1283 (неполная запись, только для западной Сицилии) и 1374–1376 гг. подтверждают произошедший упадок. Больше всего пострадал регион Валь-ди-Мазара: численность населения Палермо (город плюс прилегающие районы), всего через поколение после смерти Федериго, упала со 100.000 до 20.000 — 30.000 человек; Корлеоне с 30.000 до 6.000; Кастроново — с 13.000 до 4.000; Шакка — с 8.000 до 5.000; а Калатафими — с 5.500 до менее чем 1.700 человек. Записи Валь-Демоне за 1376 год фрагментарны (данные по Мессине полностью отсутствуют), но сохранившаяся статистика достаточно мрачна: Чефалу потерял более 75% своего населения, с 11.000 до 2.000; Рандаццо с 20.000 до 6.000; а в Ганги осталось всего 1.800 человек из 5.000 ранее там проживавших. В Валь-ди-Ното, который был самым динамичным регионом с точки зрения демографии, поскольку принял большую часть эмигрантов из разоренного Валь-ди-Мазара, зафиксировано наименьшее изменение абсолютной численности: Терранова (современная Джела) обезлюдела с 22.000 до 2.000 человек, население Кастроджованни сократилось с 10.000 до 5.000 человек; зато Ното, Кальтаниссетта, Сиракузы и Модика приросли людьми, соответственно с 4.500 до 6.800, 750 до 3.300, 8.000 до 8.800 и 1.500 до 3.000 человек[53]. Наиболее пострадавший регион, Валь-ди-Мазара (всегда являвшийся беднейшим регионом королевства, но центром производства зерновых) потерял в общей сложности более 250.000 жителей(с 350.000 до 100.000), из-за того, что его население традиционно было сосредоточено в небольшом количестве крупных поселений с обширными пустыми пространствами между ними. Когда вторгались анжуйские армии, когда наступали голод и болезни (или когда их создавали искусственно, как это происходило во время междоусобных войн 1340–1350-х годов, когда осажденные города пытались брали измором), эти крупные центры становились ареной массовой гибели людей. Упадок был настолько сильным, что некогда процветающие торговые и производственные центры, стали знамениты "переполненными выгребными ямами, лежащими между домами, как в Трапани; курганами нечистот на улицах, как в Палермо, а иногда, как в Ното, наваленных так высоко, что они перекрывали вход в церковь; горшками, падающими на головы прохожих, как в Никосии; трупами животных, валяющимися повсюду; улицами, запруженными одичавшими свиньями, которые сбивали на землю священников, пытавшихся совершить последний обряд над умирающими, или бросались пожирать трупы, разбросанные на кладбище, как в Корлеоне; отбросами, сбрасываемыми с городских стен во рвы уже набитые до отказа, как на Мальте"[54].

В таких катастрофических обстоятельствах следовало ожидать и краха общественного порядка, и неудивительно, что массовые бунты, распространение ереси, резкий рост преступности и другие экстремальные действия стали обычным явлением. У всего этого были и менее драматичные, хотя в конечном итоге не менее важные последствия, такие как миграция и постепенное изменение рыночных структур и методов торговли. Эти реакции на проблемы острова помогли экономике к середине XV века значительно восстановиться, но их более непосредственными последствиями в XIV веке стали серьезная неустроенность и бедность населения. Тысячи сицилийцев, покидая фермы и города, устремились из более бедного Валь-ди-Мазара в более стабильные (потому что более экономически диверсифицированные) Валь-ди-Ното и Валь-Демоне. Свидетельства запустения и обезлюдения встречаются повсюду[55]. Таверна Джакомо Балдиното в Шакке превратилась в "практически бесполезную руину"[56]. Франческо Тудерто в 1305 году продал земли, принадлежавшие ему в окрестностях Агридженто, "из-за состояния этого места, содержание которого потребовало бы огромных сумм и расходов"[57]. Аббат Сан-Филиппо-ди-Фрагала отдал, не требуя никакой компенсации, здание, земли, права и принадлежности церкви Сан-Николо-ди-Пергарио, поскольку они "не имели никакой видимой пользы или ценности; из-за ущерба, нанесенного непрекращающимися войнами, упомянутая церковь была разрушена и опустошена… виноградники были вырублены и уничтожены… а земли, из-за бегства живших там крестьян, стали совершенно бесплодными"[58]. В 1321 году епископ Чефалу продал замок Монте-Поллина, потому что больше не мог позволить себе содержать его в надлежащем состоянии, в частности, он упоминал о расходах на ремонт каменных стен, хотя ежегодный доход от замка составлял "возможно, 30 или 40 золотых унций, а то и больше"[59]. А в 1328–1330 годах епископ Агридженто, один из крупнейших землевладельцев в Валь-ди-Мадзаре, из-за катастрофически ослабевающей экономической базы его епископства, испытывал такую нехватку денег, что был вынужден продать "все мирские права, доходы и прибыль" своей собственной кафедральной церкви местному нотариусу за 600 золотых унций[60]. Поскольку крестьяне западных районов бежали в города (где заработная плата удвоилась, а в некоторых случаях утроилась из-за нехватки рабочей силы), доходы баронов стремительно падали, заставляя многих прибегать к жестким мерам, чтобы поправить свое финансовое положение[61]. В Валь-Демоне, где существовало наибольшее количество крестьян-фригольдеов, отчаявшиеся мелкие землевладельцы, которые больше не могли содержать себя или семью, завещали свои земли местным церквям в таком большом количестве, что сами церкви не могли управлять ими и были вынуждены прибегнуть к рекордному числу арендных договоров (emphytheusis), если от земли вообще можно было получить какую-либо пользу[62].

Запустение земель и насильственное или иное перемещение населения подорвали производство зерна и привели к сокращению королевских доходов (поскольку налог габелла была одним из важнейших источников дохода) и к повторяющимся периодам нехватки продовольствия. Продовольственные кризисы, в разной степени тяжелые, случались в 1311–1313, 1316, 1322–1324, 1326, 1329 и 1335 годах[63]. А поскольку крупные анжуйские кампании против Сицилии (помимо более частых мелких пиратских набегов) происходили в 1314, 1316–1317, 1321, 1323, 1325–1326, 1327, 1333 и 1335 годах, трудно не признать их причастность к экономическому и социальному хаосу второй половины царствования Федериго.

Но так ли уж велика была вина самой войны? Демографический сдвиг из западной Сицилии в восточную и от неукрепленных поселений к forticilia фактически начался где-то в 1220-х годах в результате нападений Фридриха II Гогенштауфена на многочисленные мусульманские общины в королевстве[64]. Таким образом, упадок XIV века, при всей его суровости, был лишь развитием давно наметившейся тенденции. И, конечно, Черная смерть, которая пришла в Мессину в 1347 году и опустошала остров в течение двух лет, а затем повторилась в 1366 году, объясняет значительную, возможно, даже большую часть убыли населения с 1282 по 1376 год. Тем не менее условия, сложившиеся при жизни Федериго, несомненно, подготовили почву для эпидемии, поскольку с начала Войны Сицилийской вечерни более 50% населения проживало в прибрежных городах, и этот процент продолжал расти на протяжении всего периода царствования. Скученность, бедность, антисанитария и периодическое часто повторяющееся недоедание — все это обеспечило эффективность чумы, как только она нагрянула в портовые города. В крупных городах с середины царствования здоровью населения угрожали фекальные мусорные кучи (sterquilinia)[65]. Например, антисанитария в Палермо в 1328 году привела к вспышке терцианской лихорадки, которая едва не погубила Федериго и его сына-соправителя Педро, а затем побудила муниципальных чиновников нанять врача для населения[66]. Кроме того, миграция населения способствовало заметному снижению рождаемости. По мере того как экономика становилась все более нестабильной, все больше сицилийцев откладывали вступление в брак до тех пор, пока не почувствуют уверенность в своей способности содержать семью, что неизбежно привело к сокращению детородного возраста для большинства женщин. Не стоит сбрасывать со счетов и потери в войнах, как заграничных, так и внутренних. Например, только в битве при Капо д'Орландо 4 июля 1299 года погибло 6.000 сицилийцев. Сохранившиеся завещания и торговые записи свидетельствуют о постоянно растущем проценте вдов в обществе. Вступление в браки, которое то откладывалось, то обрывалось ранней смертью, приводило к все меньшему количеству рождений при постоянно растущей смертности.

Поэтому, чтобы оценить влияние международных отношений и конфликтов на внутреннее экономическое и социальное развитие Сицилии, необходимо взглянуть не просто на то и дело вспыхивающее насилие на сицилийском и калабрийском побережьях, а изучить отношения королевства во всей их сложности и взаимосвязи. Так или иначе, в средиземноморском мире, сицилийский вопрос затрагивал почти все дипломатические проблемы эпохи. Без возвращения острова анжуйские надежды на продвижение на Восток, в Византию, были невозможны. Хайме Арагонский понимал, что не сможет предпринять завоевание Сардинии, не обеспечив предварительно прочный мир для своего своенравного брата в Мессине[67]. Гибеллины цинично, но точно рассчитали, что их шансы на успех во многом зависят от того, будут ли сицилийцы продолжать связывать руки королю Роберту Неаполитанскому[68]. А папство, по-прежнему стремившееся возродить крестовые походы, по словам Бонифация VIII, считало что "спасение Святой земли в значительной степени зависит от восстановления Сицилии", стоившее ему "огромных умственных усилий, бессонных ночей" и "бесчисленных расходов"[69]. Короче говоря, каждый был в той или иной степени заинтересован в острове. Но у сицилийцев тоже были свои интересы, и они сами были полностью вовлечены (хотя и в меньшей степени, из-за более ограниченных ресурсов) в сложную сеть социальных и политических проблем за пределами границ.