Ни к чему нам карусели, ослики и ряженые,Лучше дайте нам «роллс-ройс» и ход к замочной скважине.У них трико из крепдешина, туфли из кожи питона,На полу тигровая шкура, на стене голова бизона.Джон Макдональд мертвеца запихнул под стол ногою,А когда тот стал оживать, добил его кочергою,Продал глаза его как сувениры, кровь разлил в бутылиИ выдал за виски, а кости себе оставил на гантели.Ни к чему Гурджиев-йога, ни к чему Блаватская,Лучше дайте юбку в таксо и растущую акцию.Энн Макдугал пошла доить и по дороге увязла,Прочухалась под граммофонные звуки старого венского вальса.Ни к чему девичья гордость и бесплатные школы,Лучше дайте шины «Данлого» и — черт латай проколы!Лорд О’Фелпс орал на праздник, что он трезвей всех в мире,А как начал считать свои ноги, насчитал четыре.Миссис Кармайкл после родов объявила банкротство:«Хватит шестерых, устала от перепроизводства».Ни к чему политиканство, ни к чему газеты,Лучше дайте маме пособье, а детишкам конфеты.Вилли Меррей о банкноту порезался до кровиИ замотал пораненный палец шкурой эйршпрской коровы.Братец его преуспел в путину; что касается братца,Так он улов свой выбросил в море, а сам пошел побираться.Ни к чему «Селедка-Юнион», ни к чему Писание,Лучше дайте пачку окурков, а то у нас руки не заняты.Ни к чему нам стадионы, кино и прочие фокусы,Ни к чему нам койки в деревне и глянцевитые фикусы.Ни к чему обещанья партий, предвыборные песенки,Лучше просиживать дома штаны и вешать шляпу на пенсию.Все ни к чему, моя малышка, все ни к чему, мой светик,Каждый день набиваешь мозоли, а деньги уносит ветер.Барометр падает час от часу, падает год от году,Поди разбей, проклятый барометр — не исправишь погоду.
ВОСКРЕСНОЕ УТРО
Перевод П. Грушко
Вдруг с городского шоссе наплывает стайка нестройных нот,Звуки, вильнув хвостами, как рыбки, уплывают за поворот,И сердце твое забьется и скажет: «За руль!» Мелькают столбы,И стелется воскресное утро ярмаркою судьбы.Сочти этот день самоцелью и это Теперь назубок разучи,В музыку облачись и до Хиндхема, словно пуля, домчи,Режь виражи, отрывая колеса и обгоняя ветра,Пока не поймаешь за краешек платья запыхавшееся Вчера,Пока не вылущишь из Недели этот день, этот свет,Похожий на небольшую вечность, на закованный в рифмы сонет.Но что там стонет? Церковь отверзла восемь колоколов:Устами смерти они неустанно тебе говорят без словО том, что ни музыка, ни движенье тебе уйти не даютОт будней, которые мало-помалу убивают тебя — и убьют.
УИСТЕН ХЬЮ ОДЕН
Уистен Хью Оден(1907–1973). — Родился в Йорке, учился в Оксфорде; входил в группу поэтов «оксфордской школы». Во время гражданской войны в Испании Оден служил в санитарном батальоне республиканских войск. Первые стихи Одена были опубликованы в 30-е годы, именно тогда были созданы его лучшие, остросоциальные произведения (сб. «Стихи», 1930, «Ораторы», 1932, и поэма «Испания», 1937, переведенная на русский язык в 1938 г. М. Зенкевичем). В 1938 г. поэт переехал в США и в 1948 г. получил американское гражданство; в 1972 г. вернулся в Англию. В последних поэтических книгах Одена («О доме», 1965, «Город без стен», 1969, и «Послание крестнику и другие стихотворения», 1969) настойчиво звучит тема больного человека и больного мира, тема человеческого одиночества в «асфальтовой пустыне». Не приемля современного мира, поэт страдает от горького сознания невозможности что-либо в нем изменить.
ХВАЛА ИЗВЕСТНЯКУ
Перевод А. Сергеева
Переменчивых нас постоянная ностальгияВозвращает к известняку, ибо этот каменьРастворяется в море. Вот они, круглые склоныС надземным запахом тмина, с подземной системойПещер и потоков; прислушайся, как повсюдуКудахчут ручьи — и каждый свое озеркоНаполняет для рыб и свой овраг прорезаетНа радость ящеркам и мотылькам; вглядисьВ страну небольших расстояний и четких примет:Ведь это же Мать-Земля — да и где еще можетЕе непослушный сын под солнцем на камнеРазлечься и знать, что его за грехи не разлюбят,Ибо в этих грехах — половина его обаянья?От крошащейся кромки до церковки на вершине,От стоячей лужи до шумного водопада,От голой поляны до чинного виноградника —Один простодушный шаг, он по силам ребенку,Который ласкается, кается или буянит,Чтоб обратить на себя внимание старших.Теперь взгляни на парней — как по двое, по троеОни направляются в горы, порой рука об руку,Но никогда, слава богу, не по-солдатски в ногу;Как в полдень в тени на площади яростно спорят,Хотя ничего неожиданного друг другуНе могут сказать — как не могут себе представитьБожество, чей гнев упирается в принципИ не смягчается ловкою поговоркойИли доброй балладой: они привыкли считать,Что камень податлив, и не шарахались в страхеПеред вулканом, чью злобу не укротишь;Счастливые уроженцы долин, где до целиЛегко дотянуться или дойти пешком,Никогда они не видали бескрайней пустыниСквозь сетку самума и никогда не встречалиЯдовитых растений и насекомых в джунглях —Да и что у нас может быть общего с этой жутью!Другое дело сбившийся с толку парень,Который сбывает фальшивые бриллианты,Стал сутенером или пропил прекрасный тенор —Такое может случиться с каждым из нас,Кроме самых лучших и худших… Не от того лиЛучших и худших влечет неумеренный климат,Где красота не лежит на поверхности, свет сокровенней,А смысл жизни серьезней, чем пьяный пикник.«Придите! — кричит гранит. — Как уклончив ваш юмор,Как редок ваш поцелуй и как непременна гибель!»(Кандидаты в святые тихонько уходят.) «Придите! —Мурлыкают глина и галька. — На наших равнинахПростор для армий, а реки ждут обузданья,И рабы возведут вам величественные гробницы;Податливо человечество, как податлива почва,И планета и люди нуждаются в переустройстве».(Кандидаты в Цезари громко хлопают дверью.)Но самых отчаянных увлекал за собоюДревний холодный свободный зов океана:«Я — одиночество, и ничего не требуюИ ничего не сулю вам, кроме свободы;Нет любви, есть только вражда и грусть».Голоса говорили правду, мой милый, правду;Этот край только кажется нашим прекрасным домом,И покой его — не затишье Истории в точке,Где все разрешилось однажды и навсегда.Он — глухая провинция, связанная тоннелемС большим деловитым миром и робко прелестная —И это всё? Не совсем: каков бы он ни был,Он соблюдает свой долг перед внешним миром,Под сомнение ставя права Великих СтолицИ личную славу. Поэт, хвалимый за честность,Ибо привык называть солнце солнцем,А ум свой Загадкой, здесь в своей тарелке:Массивные статуи не принимают егоАнтимифологпческий миф; озорные мальчишкиПод черепичными переходами замкаОсаждают ученого сотней житейских вопросовИ соображений и этим корят за пристрастьеК отвлеченным аспектам Природы; я тоже слыхалТакие упреки — за что и сколько, ты знаешь.Не терять ни минуты, не отставать от ближних,И ни в коем случае не походить на животных,Которые лишь повторяют себя, ни на каменьИ воду, о которых заранее все известно —Вот суть Англиканской Обедни; она утешаетМузыкой (музыку можно слушать где хочешь),Но нет в ней пищи для зренья и обонянья.Если мы видим в смерти конечную данность,Значит, мы молимся так, как надо; но еслиГрехи отпустятся и мертвецы восстанут,То преображение праха в живую радостьНевинных атлетов и многоруких фонтановЗаставляет подумать подальше: блаженным будетБезразлично, с какой колокольни на них посмотрят,Ибо им утаивать нечего. Мой дорогой,Не мне рассуждать, кто прав и что будет потом.Но когда я пытаюсь представить любовь без изъянаИли жизнь после смерти, я слышу одно струеньеПодземных потоков и вижу один известняк.
В МУЗЕЕ ИЗЯЩНЫХ ИСКУССТВ
Перевод П. Грушко
На страданья у них был наметанный глаз.Старые мастера! Как учтиво они замечали,Где у человека болит, как это отзывается в нас,Когда кто-то ест, отворяет окно или бродит в печали,Как рядом со старцами, которые почтительно ждутБожественного рождения, всегда есть дети,Которые ничего не ждут, а строгают коньками прудУ самой опушки, — художники этиЗнали — страшные муки идут своим чередомВ каком-нибудь закоулке, а рядомСобаки ведут свою собачью жизнь, повсюду содом,А лошадь истязателя спокойно трется о дерево задом.В «Икаре» Брейгеля [31] , в гибельный миг,Все равнодушны, пахарь — словно незрячий:Наверно, он слышал всплеск и отчаянный крик,Но для него это не было смертельною неудачей, —Под солнцем белели ноги, уходя в зеленое лоноВоды, а легкий корабль, с которого не моглиНе видеть, как мальчик падает с небосклона,Был занят плаваньем, все дальше уплывал от земли.
31
Брейгель Питер (1525/30(?)–1569) — нидерландский художник, один из основателей фламандского и голландского реалистического искусства.
РОМАНИСТ
Перевод Э. Шустера
Затянутых в талант, как в вицмундиры,Поэтов по ранжиру ставим мы;Одни корпят, заброшенны и сиры,Другие вдруг напьются сулемы,А третьи мчат, как лихачи-гусары.Ну а тебе бороться предстоитС правдивостью и со свободой дара,Чтоб обрести для нас привычный вид.Во имя этого придется скукуВпитать тебе, и суше стать стократ,Лжеправедности изучить науку,Воспеть разврат, когда того хотят,И мучаться, как от сердечной боли,За выпавшие нам свинячьи роли.
ПАМЯТИ ЙЕЙТСА
(Скончался в январе 1939 года)
Перевод А. Эппеля
I
Он исчез в тусклой стуже:Оцепенели реки, опустели аэропорты,Снег исказил статуи,Ртуть падала во рту блекнувшего дня.О, вся метеорология согласна —День этой смерти был тусклым холодным днем.Далеко от его умираньяВолки продолжали бегать по лесам.Сельскую речку не обольстили тонные парапеты.Глаголы траураНе пустили в строки смерть.А для него был последний полдень самого себя,Полдень санитарок и шепотов;Окраины тела взбунтовались,Перекрестки разума пустовали,Предместья обезголосило молчанье,Родники чувств иссякли;Он воплотился в своих почитателей.И вот, разбросанный по сотням городов,Он без остатка отдан незнакомым чувствам,Дабы обрести счастье в иных лесахИ расплачиваться по законам чужой совести.Слова умершегоПресуществляются в живущем.Но в значительном и галдящем завтра,Где рычит биржевик,А бедняк притерпелся к бедности,И в одиночке своего «я» всякий почти убежденВ собственной свободе,Несколько тысяч не забудут этот день,Как не забываешь день, в который совершил необычное.О, вся метеорология согласна —День этой смерти был тусклым холодным днем.
II
Ты глупым был, как все; всё пережил твой дар:Тщету богатых женщин, тебя, твое старенье,Тебя до стихотворства довела безумная Ирландия.Сейчас в Ирландии бред и погода те же —Поэзия ничто не изменяет, поэзия живетВ долинах слов своих; практические людиЕю не озабочены; течет на юг, чиста,Она от ранчо одиночеств и печалейДо стылых городов, где веруем и умираем мы, и выживаетСама — событье и сама — уста.
III
Отворяй врата, погост, —Вильям Йейтс — почетный гость!Бесстиховно в твой приютЛег Ирландии сосуд.Время, коему претитСмелых и невинных вид,Краткий положив пределСовершенству в мире тел,Речь боготворя, проститТех лишь, в ком себя же длит;Трус ли, гордый ли — у ногПолагает им венок.Время, коим был взращенРедьярд Киплинг [32] и прощен —И Клоделю [33] все простит,Ибо слог боготворит.Лают в европейский мракСворы тамошних собак,Всякий сущий там народЗлобу сеет — горе жнет.Объявляет каждый взорСвой мыслительный позор.Реки жалости в слезахЗаморожены в глазах.Пой, поэт, с тобой, поэт,В бездну ночи сходит свет.Голос дерзко возвышай,Утверди и утешай.Обрабатывая стих,Пой злосчастья малых сих,Пестуй на проклятье ихВертоград в строках своих.Пусть иссохшие сердцаНапоит родник творца,Ты в темнице их же днейОбучай хвале людей.
32
Редьярд Киплинг (1865–1936) — английский писатель.
Я сижу в забегаловкеНа Пятьдесят ВторойУлице; в зыбком светеГибнут надежды умниковПозорного десятилетия:Волны злобы и страхаПлывут над светлой землей,Над затемненной землей,Поглощая личные жизни;Тошнотворным запахом смертиОскорблен вечерний покой.Пунктуальный ученый можетПеречислить наши грехиОт лютеровских временДо наших времен, когдаЕвропа сошла с ума;Наглядно покажет он,Из какой личинки возросШизофреничный бог:С букварем в сознанье вошло,Что тот, кому делают зло,Сам причиняет зло.Уже изгой Фукидид [34]Знал все наборы словО демократииИ все тиранов пути,И весь этот ветхий вздор,Рассчитанный на мертвецов.Он сумел рассказать,Как гонят науку прочь,Привычкой становится больИ беззаконьем закон.И все предстоит опять.В этот нейтральный воздух,Где небоскребы всеюСвоей высотой утверждаютВеличье Простых людей,Радио тщетно вливаетБессильные оправдания.Но кто еще может житьМечтою о процветании,Когда в окно сквозь стеклоВиден империализмИ международное зло?Люди за стойкой стремятсяПо-заведенному жить:Джаз должен вечно играть,А лампы вечно светить.На конференциях тщатсяОбставить мебелью доты,Придать им сходство с жильем,Чтобы мы, несчастные дети,Страшащиеся темноты,Брели в нечистом лесуИ не знали, куда бредем.Воинственная чепухаИз уст Высоких персонВ нашей крови жива,Как первородный грех.То, что безумец Нижинский [35]О Дягилеве [36] сказал,В общем, верно для всех:Каждое существоСтремится к недостижимому,Желает не всех любить,Но чтоб все любили его.Владельцы сезонных билетов,Из консервативного мракаПробуждаясь к моральной жизни,Клянутся себе поутру:«Я буду верен жене,И все пойдет по-иному».Просыпаясь, вступают воякиВ навязанную игру.Но кто поможет владыкам?Кто заговорит за немого?Кто скажет правду глухому?Мне дарован язык,Чтобы избавить от пут,От романтической лжиМозг человека в толпе,От лжи бессильных Властей,Чьи здания небо скребут.На свете нет Государств,В одиночку не уцелеть.Горе сравняло всех;Выбор у нас один —Любить или умереть.В глупости и в ночиМир беззащитный погряз;Мечутся азбукой Морзе,Пляшут во тьме лучи —Вершители и СправедливцыШлют друг другу послания.Я, как и все, порождениеЭроса и земли,В отчаянье всеотрицания —О, если бы я сумелВспыхнуть огнем утверждения!
34
Фукидид (ок. 460 — ок. 400 гг. до н. э.) — древнегреческий историк, автор «Истории Пелопоннесской войны». В основе его концепции лежит представление о неизменной человеческой природе; в силу этой неизменности исторические явления могут повториться в будущем.
35
Нижинский В. Ф. (1889–1950) — русский балетмейстер, артист балета.
36
Дягилев С. С. (1872–1929) — русский театральный деятель.
ЩИТ АХИЛЛА
Перевод П. Грушко
Он ладит щит, а она глядит,Надеясь узреть на нем виноград,И паруса на дикой волне,И беломраморный мирный град,Но на слепящий глаза металлЕго искусная длань нанеслаПросторы, выжженные дотла,И небо, серое, как зола…Погасшая земля, где ни воды,Ни трав и ни намека на селенье,Где не на чем присесть и нет еды,И все же в этом сонном запустеньеВиднелись люди, смутные, как тени,Строй бесконечных башмаков и глаз,Пустых, пока не прозвучал приказ.Безликий голос — свыше — утверждал,Что цель была оправданно законной,Он цифры приводил и убеждал,Жужжа над ухом мухой монотонной, —Взбивая пыль, колонна за колоннойПошла вперед, пьянея от тирад,Чья логика была дорогой в ад.Она глядит, как он ладит щит,Надеясь узреть священный обряд,Пиршество и приношение жертв, —Нежных, увитых цветами телят, —Но на слепящий глаза металлДлань его не алтарь нанесла:В отсветах горна видит онаДругие сцены, иные дела…Колючей проволокой обнесенКакой-то плац, где зубоскалят судьи,Стоит жара, потеет гарнизон,Встав поудобнее, со всех сторонНа плац досужие глазеют люди,А там у трех столбов стоят, бледны,Три узника — они обречены.То, чем разумен мир и чем велик,В чужих руках отныне находилось,Не ждало помощи в последний мигИ не надеялось на божью милость,Но то, с каким усердием глумиласьТолпа над унижением троих, —Еще до смерти умертвило их.Она глядит, как он ладит щит,Надеясь атлетов узреть на нем,Гибких плясуний и плясунов,Кружащихся перед священным огнем, —Но на слепящий глаза металлЛегким мановеньем рукиОн не пляшущих поместил,А поле, где пляшут лишь сорняки…Оборвыш камнем запустил в птенцаИ двинул дальше… То, что в мире этомНасилуют и могут два юнцаПрирезать старца, — не было секретомДля сорванца, кому грозил кастетомМир, где обещанному грош ценаИ помощь тем, кто немощен, смешна.Тонкогубый умелец Гефест [37]Вынес из кузни Ахиллов щит.Фетида [38] , прекрасногрудая мать,Руки к небу воздев, скорбит,Увидев, что оружейник ГефестВыковал сыну ее для войны:Многих сразит жестокий Ахилл,Но дни его уже сочтены.
37
Гефест — бог огня, покровитель кузнечного ремесла ( греч. миф.). Изготовлял драгоценное оружие и утварь для богов и героев.
38
Фетида — морская богиня, мать героя Троянской войны Ахилла ( греч. миф.).
СЛОВА
Перевод Э. Шустера
Из фразы совершенный мир творится,Где непреложность слова есть закон;Мы верим в то, что кем-то говорится:Для лживых слов не создано имен.Да, синтаксисом не поверишь лица;Нельзя из фразы сделать только фон,Поэтому для нас и небылица —Не просто в ухе неотвязный звон.И странно ли, что даже факты мнимы,Когда хватает нам словесных грез;Не плетью ли глагола мы гонимы,Когда нам ритм такой восторг принес?Так Рыцарю достанет пантомимыВзамен ответа на его вопрос.
ДЖОРДЖ БАРКЕР
Джордж Баркер(род. в 1913 г.). — Родился в Лоутоне (Узссекс). Окончил политехническое училище. Литературное образование получил самоучкой. Преподавал историю английской литературы в университете. Некоторое время жил в Японии и США.
Джордж Баркер пишет стихи на предельном накале эмоций, отметающем даже мысль об образной и ритмической упорядоченности стиха; при этом, как бы борясь с самим собой, поэт иногда обращается к строгой форме сонета. Опираясь отчасти на опыт Д. Баркера, поэта раскованных чувств, поэтическая группа «Неклейменые» выступила в 50-е годы с тезисом о том, что личность поэта, его переживания имеют первичное значение для творчества.