Заливаясь слезами, идет по улице человек.О чем он плачет? Никому не известно!Иные думают — об утраченной любви,Об угасших страстях, что владеют намиС такою силой в летнюю пору,На пляже, под музыку граммофонов.У других — житейские заботы,Незавершенные дела, недописанные бумаги,Дети — как они быстро растут!И женщины — как они трудно старятся!А у него глаза — как пылающие маки,Два мака с зеленого весеннего поля,А под веками — два маленьких родничка.Он бродит и бродит, он никогда не спит,Он шагает по мостовой, по лицу земли,Покрытому узором из маленьких квадратов:Живая машина, беспредельное страданье —О, в конце концов оно теряет значеньеИ со временем становится неважным…Люди слышали: он разговаривал на ходуСам с собой, ни к кому не обращаясь,О зеркалах, расколотых давным-давно,О лицах, разбившихся в глубине зеркал,Об осколках, которых уже не склеить.Другие слышали, как он горевал о снах,Об ужасных видениях на пороге сна,О лицах, полных невыразимой нежности…Мы привыкли к нему. Он спокоен и корректен.Он только ходит и плачет, не переставая,Как плакучие ивы на берегу ручья,Что уносятся вдаль, мелькнув за окном вагона,Хмурым утром, в тоскливый час пробужденья.Мы привыкли к нему — он ничего не значит,Как все, что пригляделось и вошло в привычку.И я рассказываю о нем лишь потому,Что не знаю ничего, ничего на свете,Непривычного для вас.Мое почтенье!
ЛИК СУДЬБЫ
Перевод Л. Лихачевой
Лик судьбы, склоненный над колыбелью ребенка,ветер, и звезд круги, и февральская темная ночь,мудрые старицы-повитухи, ступеньки скрипучие,и сухие, голые плети виноградной лозы во дворе.Над колыбелью ребенка — лик судьбыв черном, повязанном низко платке.Улыбка неизъяснимая, опущенные ресницы, грудь, белая, как молоко.Открывается дверь, и исхлестанный морем рыбак,войдя, утомленно бросаетна сундук вымокшую фуражку.Эти лица и эти картины были с тобой,когда свою сеть ты плел на морском берегуили когда уходил от встречного ветра,глядя в провалы черные волн;на всех морях, всех заливах были они с тобой —тяготы жизни твоей и счастье твое.А дальше я не могу читать —тебя связали цепями,подгоняют штыком,в лесу, среди ночи оторвали от женщины,корда она, счастливая, смотрела тебе в глаза,не в силах вымолвить слова,лишили тебясвета, и моря, и хлеба.Как могли мы упасть, товарищ, в эту смрадную яму страха?Разве такая судьба у тебя,и мне разве это писано на роду?Кто это смеет командовать и убивать за нашей спиной?Не спрашивай. На токукружатся, кружатся три красные лошади с завязанными глазами,топчут и топчут они человечьи кости.Не спрашивай. Время придет —эта кровь, эта кровьподнимется, как Георгий, всадник святой,и копьем пригвоздит к земле кровавого змея.Октябрь 1941 г.
«А вот и Каво Гата [93] , — молвил капитани показал на низкий голый берег,едва видневшийся за пеленой тумана. —Сегодня рождество. Вон там, вдали,в порывах веста из морской волныявилась Афродита. Камнем Греказовется это место. Леворуля!» Мне помнится, глазами Саломеисмотрела кошка, год спустя ее не стало,а Рамазан, как он смотрел на смертьв снегах Востока, день за днемпод леденящим солнцем,малютка-бог, хранитель очага.Не медли, путник… «Леворуля», — ответил рулевой.…сейчас, быть может, друг мойодин и взаперти, среди картин,за рамами напрасно ищет окна.Ударил корабельный колокол, как будтоупала гулко древняя монетадавно исчезнувшего государства,будя воспоминанья и преданья.«Как странно, — оборвал молчанье капитан, —но этот колокол сегодня, в рождество,напомнил мне о колоколе монастырском.Историю о нем мне рассказал монах,чудак, мечтатель и немножко не в себе.Так вот, когда-то страшное несчастьепостигло этот край. За сорок с лишним лет —ни одного дождя, и остров разорился,и гибли люди, и рождались змеи.Мильоны змей покрыли этот мыс,большие, толще человеческой ноги, и ядовитые.И бедные монахи монастыря святого Николаяни в поле не осмеливались выйти,ни к пастбищам стада свои погнать.От верной гибели спасли их кошки,взращенные и вскормленные ими.Лишь колокол ударит на заре,как кошки выходили за воротамонастыря и устремлялись в бой.Весь день они сражались и на отдыхнедолгий возвращались лишь тогда,когда к вечерне колокол сзывал,а ночью снова начиналась битва.Рассказывают, это было чудо:калеки — кто без носа, кто без уха,хромые, одноглазые, худые,шерсть клочьями, и все же неустаннопо зову колокола шли они сражаться.Так пролетали месяцы и годы.С упорством диким, несмотря на раны,в конце концов они убили змей,однако вскоре умерли и сами,не выдержав смертельной дозы яда.Исчезли, как корабль в морской пучине,бесследно… Так держать! …Могло ли быть иначе,коль день и ночь им приходилось питьпропитанную ядом кровь врага.Из поколенья в поколенье яд…»«…держать!» — откликнулся, как эхо, рулевой.
Был восхитителен Суний [95] в этот день благовещеньяс новым приходом весны.Редкая зелень вокруг заржавевших камней,красное тело земли и колючий кустарник:дрок — цветки желтоватые и большие шипы наготове.Поодаль — колонны, звучащие струны арфы…Покой.Так что же напомнило мне о том Ардиее? Пожалуй,словечко одно из Платона, застрявшее в складках памяти,желтый кустарник — с тех самых далеких временназвание не изменилось.Вечером я отыскал это место:«Связали его по рукам и ногам, — говорит Платон, —наземь его повалили и кожу содрали,и поволокли по земле, по шипамколючего дрока, и послебросили в Тартар его, как тряпку».Так на том свете платил за свои злодеянияАрдией из Памфилии, жалкий тиран.
94
«По шипам колючего дрока…» — Фраза из диалога Платона «Государство». Сеферис ссылается на рассказ Платона о судьбе тирана Ардиея.
95
Суний — мыс в Аттике с храмом Посейдона (V в. до н. э.).
ЯННИС РИЦОС
Яннис Рицос(род. в 1909 г.). — Родился в городе Монемвасия, в семье разорившегося землевладельца. Начал публиковать свои стихи в начале 30-х годов, в 1934 г. вышел в свет его первый поэтический c6opник «Тракторы», затем появились сборник «Пирамиды» (1935) и поэма «Эпитафии» (1936) — произведения новаторской, революционной образности, исполненные социального оптимизма и гражданственности. В годы второй мировой войны поэт принял участие в движении Сопротивления, а во второй половине 40-х годов, разделяя участь многих борцов Сопротивления, подвергся преследованиям и прошел через концлагеря Макронисос и Ай-Стратис. После военного переворота 1967 г. был вновь арестован, заключен в концлагерь на острове Лерос, а затем сослан на остров Самос. Паденне военной диктатуры в 1974 г. принесло свободу и поэту, и его книгам.
Рицос выпустил в свет более пятидесяти поэтических книг, среди которых «Песнь моей сестре» (1937), «Испытание» (1943), «Лунная соната» (1956), «Свидетельства», том I (1963) и том II (1966), «Филоктет» (1965), «Орест» 1966), «Камни. Повторения. Решетка» (1972), «Четвертое измерение» (1972), «Из бумаги» (1974) и др. Перевел на греческий язык поэму А. Блока «Двенадцать» и стихотворения В. Маяковского.
В жанровом многообразии поэзии Рицоса — от афористически чеканных миниатюр до философских поэм-монологов — широчайший диапазон художественного познания и поэтического освоения эпохи.
ОТСУТСТВУЮЩИЕ
Перевод Юнны Мориц
За них говорили другие, решали другие. Они,как будто их не было рядом, как будто они вне закона(и так оно есть, вне закона),слушали из репродукторов свои имена, обвинения судейи текст приговоров,видели груды табличек — груды болтливых угроз и запретов —металлических серых табличек, не читанных ими. Далеко, далеко,изгнанники, чужие в своем отечестве, отчужденные от себя,ко всему безразличные, —это они, те, кто некогда верил в силы своей ответственностии вообще в ответственность граждан,они, средоточцы огромных знаний (заученных в древности),такие прекрасные, такие доверчивые.А теперь — нет ни единого храма Амфиарая [96] , и на холмике, маленьком,каменистом, асфоделью поросшем,нет барана черного цвета, чтобы жертву богам принести,чтобы после прилечьна теплую шкуру животного и прободрствовать долгую ночь, ожидаяхотя бы в галлюцинациях увидеть искру спасения, выход,целебную травку,которая будет одна панацеей для этой отчизны и целого мира(как говорили в те времена),и бросить потом золотые большие монеты в родник, —в благодарность за чудо. Но, впрочем, всегда, насколько мы помним,служители Амфиарая находили в своем родникетолько медную мелочь.И нет ничего удивительного — люди забывчивы, а золотобыло им нужно всегда.
96
Амфиарай — аргосский царь, знаменитый прорицатель. В Древней Греции существовал культ Амфиарая, и в посвященных ему храмах были оракулы.
ПОСЛЕ ПОРАЖЕНИЯ
Перевод Юнны Мориц
Когда афинское войско потерпело поражениепри Эгоспотамах [97] и чуть погодя,когда мы потерпели окончательное свое поражение, —прекратились наши вольные речи, блеск Перикла,расцвет античных искусств, гимнастические уроки,собеседы пирующих мудрецов. Сегодняна Агоре — гнетущая тишь, и угрюмство, и произвол Тридцати.Все, и в том числе самое сокровенное, происходитв наше отсутствие, без нашего спроса,и это не подлежит никогда никакому обжалованию,и обвиняемый беззащитен —ни адвокатов, нп скромного права даже на мелочь:на формальный протест.В огонь — наши рукописи и книги,и честь омраченной родины — в грязь. И есликогда-нибудь, предположим,нам разрешили бы как свидетеля привести с собоюстарого друга, он отказался бы только из страха:как бы ему самому не пришлось нахлебаться наших несчастий, —и был бы он прав. Поэтому здесьнам хорошо — вполне вероятно, что мы набрелина какой-то новый контакт с природой,из-за колючейпроволоки разглядывая кусочек моря, траву и камниили случайное облако на закате, лиловое, мрачное,неспокойное. И между тем, вполне вероятно,что еще возникнет когда-нибудь дух Кимона [98] ,управляемый тайно все тем же орлом,и вместе они откопают и обнаружат железное острие,которое некогда было нашим копьем, —оно тоже стало тупым и ржавым,и вполне вероятно, что его принесут однажды в Афиныв триумфальном и траурном шествии, при венкахи торжественной музыке.
97
… поражение при Эгоспотамах… — Поражение Афин в битве на реке Эгоспотамы решило исход Пелопоннесской войны (431–404 гг. до н. э.) в пользу Спарты. Афинская рабовладельческая демократия пала, к власти пришла реакционная олигархия — Тридцать тиранов.
98
Кимон — выдающийся афинский полководец V в. до н. э.
Люди, идеи, слова измельчали настолько,что нас теперь не волнует нисколькони старая слава, ни новая, ни благородная биография Аристида;и если кто-нибудь иногдапытается вспомнить доблести Трехсот или Двухсот [100] ,другие немедленноего обрывают с презрением или в лучшем случаес иронией и скептицизмом.Но порой, как сейчас, например,когда погода светла и прозрачна — в день воскресныйна стуле под эвкалиптамисреди этой безжалостной ясности на нас нападаетсокровенная скорбь и тоскао блеске, испытанном прежде, хотя сегоднямы называем его дешевым. Шествие трогалось на заре —трубач впереди, а за ним — повозки с венкамии грудами веток душистого мирта,за ними вышагивал аспидный бык, а следом — юноши шлии кувшины несли с молоком и виномдля возлияния мертвым; в благовонных фиалахкачались масла и ароматные смеси.Но всего ослепительней — в самом конце процессиишел архонт, одетый в пурпурное,архонт, которому целый год не позволяли касаться железаи надевать на себя хоть что-нибудь, кроме белого, —теперь он — в пурпурноми с длинным мечом на поясе величественно пересекает город,держа прекрасную вазу, извлеченную из общественной утвари,и направляясь к могилам героев. И когда —после того как бывали омыты надгробные стелыи роскошные жертвоприношения завершены, —он поднимал свою чашу с вином и, выливая его на могилы,провозглашал:«Я подношу эту чашу самым доблестным, тем, кто палза свободу греков», —пробирала великая дрожь все окрестные лавровые рощи,дрожь, которая даже теперь пробирает эту листву эвкалиптови эти залатанные пестрые тряпки, после стиркиразвешанные на этой веревке.
99
И повествуя об этом… — Слова из «Гимна свободе» Дионисиоса Соломоса, из строфы, где говорится о том, что в годину рабства удел Свободы — вспоминать о былом величии и, «повествуя, лить слезы».
100
Доблести Трехсот или Двухсот… — Имеются в виду триста спартанцев, павших в битве при Фермопильском ущелье (480 г. до н. э.), и двести греческих патриотов, казненных фашистскими оккупантами 1 мая 1944 г. в тире Кесарьяни.
ГЕРАКЛ И МЫ
Перевод Юнны Мориц
Тебе говорят: он — большой и великий, сын бога,и кроме того, знаменит кучей блистательныхучителей, —старец Лин, просвещенный сын Аполлона, обучил его грамоте,ловкий Эврит преподалуроки искусной стрельбы из лука; Эвмолп,вдохновенный сын Филаммона,развил его склонности к песне и лире; но главное —сын Гермеса, Автолик,чьи густые, дремучие, страшные брови затмевали собойполовину лба,обучил его славно искусству аргоссцев — подножке:отменное средство,надежнее нет ничего, чтобы вырвать победу в борьбе,в кулачном бою и, как признано, даже в науке.Но мы, дети смертных, без ведома учителей обладаявсего лишь собственной волей,упорством, а также системой селекции и пыток,стали такими, какими смогли.Мы нисколько себя не чувствуем низшими, нам не стыдносмотреть любому в глаза.Наши титулы на сегодняшний день — в трех словах:Макронисос, Юра и Лерос [101] .И как только наши стихи вам покажутся аляповатыми —сразу вспомните, что они написаныпод конвоем, под носом охранников, под ножом,приставленным к ребрам.И тогда нет нужды в оправданиях; принимайте стихитакими, как есть, и не требуйте того, чего у них нет, —вам больше скажет сухой Фукидид, чем изощренный в письмеКсенофонт.
101
Макронисос, Юра и Лерос — острова, служившие в послевоенные годы местом заточения греческих демократов.
Зачем добивались мы золотого руна? Еще одно испытание —возможно, самое страшное;Симплегады, убийства; в Мизии отставший Геракл,и его ослепительный мальчик — Гилас, потонувший в источнике;кормовое весло слома лось, и другого не будет, и не будет отдыха.Колхида, Эет, Медея. Медный бык.Приворотное зелье и бесполезность борьбы.И Апсирт — его по кусочкам отец подбирает из моря.И это руно —уже достигнута цель, и — свежайший страх:как бы смертные или боги у тебя не украли добычу;если держишь руно в руке, его золотая шерсть освещает ночи твои,если держишь руно на плече, его золотая шерсть освещает тебя целиком,ты — мишень и для тех и для этих: никакой возможностиспрятаться в тень,чтоб остаться в своем ничтожном углу, обнажиться,и быть, и существовать.Но чем же была бы наша бедная жизнь без этой золотой(как мы все говорим) пытки?
102
Золотое руно. — Рицос пользуется мифом об аргонавтах, совершивших поход в Колхиду за золотым руном. Упоминаются испытания, выпавшие на долю аргонавтов, — сдвигающиеся скалы Симплегады, изрыгающие пламя меднокопытные быки царя Колхиды Эета. С помощью дочери Эета Медеи предводитель аргонавтов Ясон похищает золотое руно. Чтобы остановить погоню Эета, Медея убивает своего брата Апсирта и разбрасывает по морю части его тела.