Чтение онлайн

Трудно только любить своего ближняго и заботиться о его благ?.

Ц?лыхъ три м?сяца страдали мы въ сырой, холодной и затхлой деревенской изб?. Мы переносили почти голодъ. Отъ отца долгое время не получалось никакихъ изв?стій. Онъ, в?роятно, сообразилъ, что н?жныя письма безъ существеннаго приложенія — одна напрасная трата времени и почтовыхъ издержекъ. По моему мн?нію, онъ былъ совершенно правъ: если челов?ку помочь нельзя, то лучше, по крайней м?р?, не лишать его надежды. Моей матери стоило только заикнуться своимъ сос?дямъ, деревенскимъ корчмарямъ, о своемъ горестномъ положеніи, и ее бы нав?рно поддержали — таковъ ужь характеръ евреевъ — но отъ природы она была горда и я ее за это очень уважалъ, хотя гордость эта, унасл?дованная и мною, была причиною многихъ страданій въ моей жизни. Я ползучихъ людей ненавижу: это пресмыкающіяся, которыя такъ и норовятъ забраться къ вамъ въ ухо, откуда ихъ и вытащить уже н?тъ возможности. Страдала вм?ст? съ нами и несчастная Татьяна, попавшая, безъ собственной вины, въ разрядъ в?дьмъ. Мужики и бабы сторонились отъ нея и перешептывались при ея появленіи; даже хлопцы не заигрывали съ нею попрежнему. Въ нашемъ семейств? тоже косо на нее поглядывали; особенно Сара, дрожавшая при одномъ ея появленіи. Одинъ я былъ уб?жденъ въ ея невинности, и Татьяна очень часто, плача навзрыдъ, жаловалась мн?:

— Хібажъ я відьма? чего воны мене мучутъ? Прійдетця вирівку на горло, да и годі!

Несмотря на матеріальныя лишенія, переносимыя мною въ своемъ семейств?, я, впродолженіе времени, проведеннаго мною въ деревн? безъ надзора ненавистныхъ мн? учителей-опекуновъ, ощущалъ такое счастіе, котораго еще въ жизни не испытывалъ. Я пользовался полною свободою, натуральной, здоровой, осв?жающей душу; тамъ меня выгоняли на вс? четыре стороны, какъ негодную клячу во время недостачи корма, а тутъ я могъ б?гать по сочнымъ лугамъ и возвращаться подъ родной кровъ, гд? меня принимали съ любовью. Луговъ, въ буквальномъ смысл?, положимъ, не было — на двор? стояла уже суровая зима — но, сидя въ сырой изб? и дрожа отъ холода, я рыскалъ по обширной еврейской библіотек? моего отца, и въ незнакомыхъ мн? древнихъ философскихъ книгахъ находилъ совершенно новыя для меня мысли, доставлявшія мн? невыразимое наслажденіе. Мезизе [52] — прочелъ я, наприм?ръ, въ сочиненіяхъ Маймонида — прибиваются къ дверямъ не для того, чтобы черти не входили въ домъ еврея, а для того, чтобы хозяинъ дома, переступающій порогъ своего дома, съ нам?реніемъ повредить своему ближнему, солгать, обмануть, украсть и проч., дотрогиваясь до мезизе, вспоминалъ, что есть Творецъ, наказывающій за дурныя д?янія, или чтобы тотъ же хозяинъ, возвратясь въ домъ посл? совершенія преступленія, при вид? мезизе, ужаснулся своего поступка, и раскаялся предъ Господомъ своимъ. Съ каждымъ днемъ и съ каждой прочитанной страницей какой-нибудь здравомыслящей книги кругъ собственнаго моего мышленія все бол?е и бол?е расширялся. Я съ жадностью глоталъ тотъ мнимо-ядовитый умственный бальзамъ, отъ прикосновенія котораго разлагается вся мутная мудрость хасидимскихъ и н?которыхъ талмудейскихъ пустослововъ. Мать моя, набожная до фанатизма и заваленная противница всего нееврейскаго, не препятствовала мн? углубляться въ такія книги, при взгляд? на которыя всякій хасидъ — она ихъ очень уважала — пришелъ бы въ ужасъ; она вид?ла, что книги, мною читаемыя — еврейскія, и была совершенно спокойна. Изр?дка только надо?дала она мн? своей экзекуторскою назойливостью, когда наступалъ часъ какой-нибудь молитвы, или по субботамъ, заставляя меня читать нарасп?въ библію [53] .

Наконецъ, судьба сжалилась надъ нами: отецъ прислалъ деньги. Онъ пріютился у богатаго откупщика, на очень небогатомъ жаловань?, въ город? П. (въ томъ самомъ, гд? я подружился съ семействомъ Руниныхъ). Чрезъ нед?лю мать распродала наше жалкое хозяйство, и мы, на двухъ мужичьихъ подводахъ, пустились въ путь, къ отцу. Перем?на, посл?довавшая въ нашемъ положеніи, радовала меня не столько перспективой относительно лучшей жизни, сколько надеждою свид?ться съ моими русскими друзьями, съ Марьей Антоновной, съ Митей, а главное, съ Олинькой. «Какъ-то они меня примутъ?» думалъ я: «обрадуются ли они мн?; или я уже забытъ? Какъ выглядитъ теперь Оля? Неужели она до сихъ поръ дуется на меня за исторію съ моими пейсами?» Подобнаго рода мысли волновали меня впродолженіе всего пути. Я предугадывалъ вопросы, и приготовлялъ умные отв?ты на русскомъ язык?, который я уже отчасти позабылъ. Внутренняя агитація согр?вала меня, и я на путевой стуж? дрожалъ отъ холода гораздо меньше остальныхъ членовъ нашей семьи.

Въ П. мы застали уже готовую квартиру, устроенную отцомъ наскоро, съ гр?хомъ пополамъ. Квартира эта находилась въ какомъ-то закоулк?, на еврейскомъ подворь?, кип?вшемъ множествомъ испачканныхъ и полунагихъ ребятишекъ. Во двор?, заваленномъ, загрязненномъ и засоренномъ, съ самаго ранняго утра до поздней ночи, взрослые б?гали, суетились, бранились, кричали, а д?ти рев?ли, пищали и дрались. Окна нашей жалкой квартиры выходили во дворъ. Особенно чистымъ воздухомъ наше подворье тоже не щеголяло. Мать моя, привыкшая къ чистому сельскому воздуху, къ н?которому комфорту и опрятности, была въ отчаяніи отъ этого вонючаго Содома. Она плакала въ ряду н?сколько дней и вымещала свой гн?въ на отц? и на насъ. Отецъ былъ угрюм?е обыкновеннаго: онъ сознавалъ горестное положеніе своей семьи, но помочь — было выше его силъ.

Челов?къ ко всему привыкаетъ; и мать и вс? мы привыкали постепенно къ жалкому нашему положенію.

Я страдалъ невыразимо. Не отъ квартиры, не отъ тощихъ об?довъ, не отъ ночлеговъ на сыромъ, холодномъ, земляномъ полу, не отъ еврейскаго гама, стоявшаго на двор? ц?лые дни; н?тъ, къ этому я уже привыкъ: я страдалъ оттого, что не мотъ выйти со двора, не могъ осв?домиться о Руниныхъ, а, выйти я, не могъ по весьма простой причин?: моя обувь совершенно развалилась, да и остальныя лохмотья, покрывавшіе меня, тоже близки были къ совершенному разложенію. Показаться на улицу въ такомъ вид?, особенно представиться моимъ опрятнымъ, изящнымъ друзьямъ, не было никакой возможности. Я порывался н?сколько разъ попросить отца помочь моему горю, но не р?шался, потому что по частымъ, суровымъ взглядамъ, бросаемымъ отцомъ на мое жалкое облаченіе, я вид?лъ, что онъ самъ хорошо понимаетъ, въ чемъ д?ло. Мать до того была поглощена собственнымъ горемъ, что, казалось, забыла о моемъ существованіи. Приходилось терп?ть и ждать.

Наша б?дная квартира, лишенная почти самой необходимой мебели, состояла изъ трехъ небольшихъ комнатокъ, мрачныхъ, низкихъ и отчасти сырыхъ, изъ небольшой конурки, исправлявшей должность кухни, и кладовки для дровъ. Эта кладовка, игравшая благод?тельную роль въ моей жизни, граничила съ самыми благоухающими м?стами нашего еврейскаго подворья. Одна изъ трехъ комнатъ нашего жилья служила спальней для родителей; остальныя дв? комнаты днемъ были залой, гостиной, кабинетомъ и столовой, а вечеромъ превращались въ д?тскія, гд? д?ти валялись гд? и какъ кому было угодно, на полу. За д?тьми никто не надзиралъ: служанки мы не им?ли, а мать и Сара, день и ночь возились на кухн?; имъ было работы вдоволь, чтобы кормить безостановочно ц?лую семью. Надобно было и на рынокъ б?гать, и печи топить, и дровъ натаскать. Посл?днюю обязанность я, добровольно, взялъ на себя, изъ жалости къ матери и сестр?. Такимъ образомъ, я им?лъ случай познакомиться съ кладовкой, которая, впосл?дствіи, сд?лалась моимъ любимымъ уголкомъ.

Я по ц?лымъ днямъ предавался праздности. На меня никто не обращалъ вниманія. Отецъ дни и вечера возился въ подвалахъ съ откупными бочками и шкаликами, а прійдя домой, усталый и убитый своимъ рабски-зависимымъ положеніемъ, онъ тотчасъ ложился спать, иногда и не посмотр?въ на свое чадо, и не отв?чая на жалобы и упреки жены. Мать раздражалась съ каждымъ днемъ все больше и больше. Д?ти, получавшія отъ нея толчки и пинки на каждомъ шагу, боялись и сторонились отъ нея. Я и сестра, какъ бол?е взрослые, особенно чувствовали это плачевное положеніе въ родительскомъ дом?. Сестра часто мн? говаривала:

— Что это за жизнь? чего они злятся и мучатъ д?тей? Я, кажется, ц?лые дни работаю какъ посл?дняя служанка, а кром? брани ничего не слышу. Я охотн?е пошла бы куда-нибудь служить къ чужимъ, ч?мъ терп?ть такимъ образомъ въ собственной семь?.

— Ты, Сара, хоть въ ц?ломъ ситцевомъ плать?, а я… завидовалъ я сестр?.

— Я отдала бы и платье и башмаки, лишь бы меня не бранили напрасно.

— А меня разв? не бранятъ?

— Ты — другое д?ло.

— Какъ, я — другое д?ло?

— Ты, Сруликъ, заслуживаешь.

— Ч?мъ это?

— Ты никогда не вспомнишь о молитв?, пока маменька не напомнитъ; за то тебя и бранятъ.

— Увид?лъ бы я, какъ молилась бы ты въ моемъ положеніи.

— Въ какомъ это положеніи?

— Ну, этого теб? не понять.

Сара пожимала плечами. Я намекалъ на свою одежду и обувь, разрушавшія мою мечту повидаться съ друзьями. Я зналъ, что Сара усвоила себ? вс? предуб?жденія матери, а потому боялся откровенничать съ нею, чтобы она какъ-нибудь не проболтнулась о Руниныхъ при матери. Я зналъ, что вспомнивъ исторію моихъ пейсиковъ, мать сразу и навсегда отр?жетъ мн? всякій путь къ моимъ развратителямъ. Мать моя была въ полномъ смысл? слова фаталистка. Настоящее жалкое наше положеніе она приписывала кар? небесной за прошлые гр?хи отца. Чтобы умилостивить Іегову, она стала обращать вниманіе на самыя мелкія, незначительныя обрядности, и глазами аргуса сл?дила за поступками отца и за моими. Тому доставалась на долю супружеская голубиная воркотня и домашнія сцены; мн? — бол?е осязательныя доказательства н?жности. Моя жизнь сд?лалась невыносимою. Днемъ я съ нетерп?ніемъ дожидался вечера, чтобы забыться сномъ, но вскор? и этого блага лишился. Праздность и жизнь безъ движенія и воздуха дурно вліяли на мое, и безъ того подорванное здоровье. Я страдалъ отсутствіемъ аппетита, и въ юные годы познакомился уже съ безсонницею. Вдобавокъ, тоска объ Руниныхъ сн?дала меня, желаніе увид?ться съ ними сд?лалось чуть ли не маніей, пресл?довавшей меня неотвязно, какъ днемъ, такъ и ночью.

Въ одну изъ подобныхъ страдальческихъ ночей, я услышалъ изъ спальни моихъ родителей сл?дующій разговоръ (я спалъ на полу въ сос?дней комнат?. Внутреннихъ дверей въ комнатахъ не полагалось. Въ еврейскихъ жилищахъ это всегда бываетъ лишнею роскошью):

— Скажи на милость, Ревекка, чего ты в?чной вздыхаешь и злишься? допрашивалъ отецъ мою мать, недовольнымъ тономъ.

— А по твоему какъ, радоваться, что ли?

— Наше положеніе жалкое, — это правда, да в?дь бываетъ и хуже!

— Большое ут?шеніе, нечего сказать.

— Ты всегда ропщешь, а еще набожная!

— Ну, ужъ о набожности лучше молчалъ бы, когда другіе молчатъ.

— Не ты ли та, которая молчитъ?

— Еслибы я вздумала говорить, ты не то бы услышалъ.

— Въ чемъ же ты можешь меня упрекнуть?

— Еще спрашивать вздумалъ!

— Да въ чемъ же, въ чемъ? настаивалъ отрцъ.

— Не думаешь ли, что Богъ забылъ прошлые твои гр?хи?

— Какіе гр?хи?

— Да т? гр?хи, за которые… Мать замолчала.

— Да какіе же?

— Что толковать! Ты самъ хорошо знаешь. Но за что же я, я-то за что страдаю, Боже мой?