Чтение онлайн

Когда закупщик исчез, я несколько дней тщетно пытался дозвониться до Сереги, потом, злой, как черт, поймал машину, и поехал в родной район – разбираться, что, собственно, случилось.

Без меня все дело покатилось в тартарары. Одна из палаток оказалась закрыта. Продавец не вышел на работу. В торговом павильоне ночью ограбили склад, и вынесли товара на кругленькую сумму – еще предстояло разобраться, кто к этому причастен. Выручку за два дня, как выяснилось, забрал Серега. И укатил с деньгами и очередной случайной знакомой в подмосковный санаторий. Об этом я узнал только через неделю, когда мой бесполезный партнер по бизнесу соизволил объявиться. Я носился по району, как выпущенный из сосуда джин, давал пинка тем, кто его заслуживал, хвалил и поощрял тех, кто честно выполнял свою работу. И всего за один день сотворил экономическое чудо. Все семь палаток и два торговых павильона заработали. Я также сообщил всем, что временно закупками буду заниматься сам. Пришлось залезть в копилку, и выгрести оттуда все средства. Там было немного – все заработанное я вкладывал в дело. Так поступаю и по сию пору.

На другой день я с водителем Витей (он был закодирован и хранил мрачную трезвость) отправился на оптовый рынок, закупаться. У меня был длинный список, составленный утром. На перекрестке мы остановились на светофоре.

– Вот это жопа! – сказал Витя.

На автобусной остановке спиной к нам стояла девушка. Худенькая в верхней части тела, с тонкой осиной талией, она обладала пышнейшей задницей. Я тоже залюбовался. Загорелся зеленый свет. Витя тронулся и резко притормозил возле остановки. Открыл дверцу и выбрался из машины. Я понятия не имел, что он задумал. Водитель трусцой подбежал к девушке и смачно шлепнул по попе.

– Вот это жопа! – услышал я Витин восторженный крик в отдалении.

Девица завизжала. Довольный собой, Витя поспешно сел в машину и дал по газам.

– Ты что творишь?! – спросил я сердито. Меня обуревали двойственные чувства. С одной стороны, я был рассержен идиотским поведением водителя. Но в то же время меня разбирал смех. Я вспомнил возмущенное выражение лица девицы с большой попой. И расхохотался. – Слушай, Витя, – сказал я, – ты – неприличный тип. Очень тебя прошу, при мне так больше не делай.

– Ладно, – он хмыкнул, – но жопа-то была классная. – И воткнул в магнитофон кассету. Слушал Витя всегда Юрия Антонова. И только его одного.

Я попытался выяснить у Вити по дороге, не оставлял ли закупщик какой-нибудь информации. На тот момент я понятия не имел, что с ним случилось. Знал только, что он пропал, и увез с собой выручку за неделю. Но Витя тоже не владел информацией.

– Забухал, наверное, – предположил он.

– Он же не пьет, – возразил я.

– Вот я и говорю. Совсем не пьет – это всегда подозрительно. Значит, запойный. Кодировался, наверное. Как я.

Большинство алкоголиков своей болезни (и особенно, ее лечения) стесняются, скрывают информацию о тяжком недуге, – только не Витя. Он периодически начинал рассуждать о том, что кодировка – это очень и очень здорово. Потому что «хрен бы он машину водил и работал сейчас, только и делал бы, что бухал».

Несколько дней мы катались на оптовый рынок без приключений. Но затем возобновился бандитский кошмар…

Я пересчитал деньги, положил их во внутренний карман куртки и вышел из тонара. Было раннее утро, половина шестого. В этот момент метрах в тридцати, взвизгнув тормозами, остановилась машина. Я глянул в ту сторону, и помертвел от ужаса. Из машины пока никто не вышел, но стекло задней дверцы было опущено, на меня смотрел ствол… Я всегда обладал отличной реакцией, и в тот момент вскинул левый кулак, закрыв лицо. Рукой двигал, подозреваю, сам ангел-хранитель. У человека просто не может быть настолько точных и быстрых движений. Пуля должна была угодить мне в глазницу, но попала в ладонь, чуть ниже мизинца и безымянного пальца, и, пробив ее насквозь, изменила траекторию и стукнула меня в бровь. Удар получился сильным – как умелый апперкот. И тут же я сиганул вправо и, пригнувшись, побежал зигзагами к метро. Левую искалеченную руку я придерживал правой. Кровь била небольшим фонтанчиком, и пальцы я почти не чувствовал. Охранник, дежуривший постоянно возле этой точки, неведомым образом исчез. Подозреваю, просто спрятался от греха подальше. Кому охота подставлять себя под пули, даже если ты на хорошей зарплате? Еще одна пуля шибанула в асфальт рядом со мной. Я бежал, без оглядки, одержимый одной только идеей – спастись. На светофоре стояла Волга. Я рванул на себя дверь, упал на переднее сиденье и заорал во весь голос:

– Убивают! Мужик, спасай!

У того отвисла челюсть, он глянул в ту сторону, откуда я прибежал, и тут же дал по газам. Должно быть, ему очень не понравилось увиденное. На красный свет мы вылетели на перекресток, свернули налево, и помчались прочь по проспекту. Я обернулся и успел рассмотреть «веселую троицу» в черных кожаных куртках и спортивных штанах. Они стояли возле светофора, будто провожали нас. Преследовать не пытались.

– Где тебя высадить? – буркнул мужик. Наверное, меня он тоже принял за бандита. И совсем не горел желанием участвовать в наших разборках. Покосился с неодобрением на искалеченную руку. Кровь с нее все капала и капала на резиновый коврик. Причем, очень быстро – кап, кап, кап – я даже испугался, что умру от кровопотери.

Я сунул правую руку во внутренний карман, достал крупную купюру, протянул водителю.

– До травмпункта довези. Любого. Там уже я сам.

Ни слова не говоря, мужик взял деньги и доставил меня в ближайший травмпункт. Там долго выясняли, из какого я района, и почему приехал именно сюда – идиотские совковые порядки. Кровь, тем временем, все текла и текла из простреленной руки. Я начал ощущать головокружение.

– Зашейте, – попросил я. – Или я сейчас в обморок грохнусь.

– Что-то ты бледный, – обратил на меня, наконец, внимание доктор. Он спешно осмотрел руку, спросил, что случилось. Я ответил, что наткнулся на острый штырь на стройке.

– Не маленький, вроде бы, уже – по стройкам лазить, – недовольно сказал травматолог.

– Работаю я там, – ответил я.

Он также осмотрел мое лицо.

– Левая бровь – рассечение. Синяк будет. А так ничего страшного. Дай-ка угадаю. Это ты, наверное, на стройке кирпичи лбом пытался разбивать.

Я промолчал.

В руку сделали несколько уколов обезболивающего. Обеззаразили перекисью. Несмотря на обезболивание, я едва не закричал. Зашили рваную рану на внутренней стороне ладони, сделали несколько стежков на тыльной.

– Кости тоже пострадали, – констатировал врач, рассматривая рентгеновский снимок, – но гипс накладывать поверх раны нельзя. – Сверху на бинты положим фиксирующую повязку. Руку держать на перевязи. Полный покой. И не дай тебе бог стронуть там что-нибудь. Пальцы потеряешь.

– Я их совсем не чувствую.

– Неудивительно. Ничего, срастаться начнет – сразу почувствуешь. К нам на перевязку через неделю.

Со временем рука действительно восстановилась. Но мизинец и безымянный палец на левой руке и сейчас двигаются не так хорошо, как на правой. Шрам на тыльной стороне ладони всегда напоминает мне, что у меня есть ангел-хранитель. В минуту опасности он завладевает моим телом, и тогда я способен творить чудеса. В чем мне еще не раз предстояло убедиться.

Многие удивляются, отчего Бог (если он существует) так жесток. Разве может милосердный, всепрощающий Бог убивать десятки тысяч ни в чем не повинных людей, используя в качестве орудия возмездия за грехи цунами, землетрясения, наводнения, ураганы и прочие стихийные бедствия? Почему он насылает их на людей? За что такая немилость? Мне представляется, я знаю ответ на этот вопрос. Если принять за данность, что Бог воспринимает человечество как единое целое, не заботясь о судьбе отдельных его представителей, то все встает на свои места. Представьте себе муравейник. Насекомые ведут постоянную работу по его строительству и поддержанию. Мириады муравьев без устали трудятся, чтобы сделать свой дом лучше. Если исчезнет один муравей, даже несколько десятков муравьев, даже сотня, – разве что-то изменится? Муравейник продолжит свое бытие и развитие. Поэтому массовая гибель людей в стихийных бедствиях – незначительные потери, не заслуживающие внимания высшего существа. Другой пример – пчелиный рой. Имеет ли значение для пасечника, как себя ощущает одна пчела? Считается ли он с ее мнением, ее желаниями, ее жалкими надеждами на лучшую жизнь, если бы таковые вдруг возникли? Признает ли пасечник ее индивидуальность, ее право на собственное мнение? Вряд ли. Вот так и Господь Бог. Для него важен только рой, его жизнеспособность, прирост, и чтобы мед получался качественный.

Но проблема в том, что человек – не муравей и не пчела. Это и наше счастье, и наша беда. В нас что-то сломалось в процессе эволюции. И мы обрели персонализацию. Нам хочется, чтобы нас осознавали как личность. Каждого из нас. Мы отделены от окружающих плотной стеной собственного разума. Мы не мыслим себя общностью, не представляем собой коллективный разум. Хотя и склонны к тому, чтобы сбиваться в человеческие стада по принципу рода, нации, расы. Человеческий индивидуум обладает личностным самосознанием. Хотя для некоторых это вовсе не очевидно. Рудименты коллективного разума муравьев или пчел наблюдаются у тех, кто видит свое продолжение в детях, кто полагает, что после смерти будет жить в них. Но дети тоже персонифицированы, отделены от родителей собственным Я. Никогда не стоит забывать, что ваш ребенок – личность, а вовсе не ваше продолжение. Он может быть похож на вас внешне, или чертами характера, но это свойства только тела, его функциональных особенностей, но никак не души.