Чтение онлайн

Так имеет ли значение человеческая жизнь для Бога? Особенно, если за чертой смерти нас ожидает вечность, как утверждают христианские теологи. Полагаю, нет. Это гуманисты утверждают, будто всякая жизнь священна. Это человек придумал, что ее нужно ценить.

Наверное, каждый помнит, как он впервые осознал, что когда-нибудь тоже умрет. Ребенок в момент этого осознания испытывает настоящий шок. Мне помогли постичь смертность телевизионные «Новости». Показывали войну. На экране телевизора бегали солдатики и расстреливали друг дружку из автоматов. А потом крупным планом показали тела убитых. Среди них я увидел несколько женщин и детей. И вдруг понял, что все это реальность. И случись мне оказаться в то же время в том же месте, я мог бы лежать среди них.

Мама сидела рядом. Я, перепуганный донельзя, спросил прерывистым шепотом:

– Мама, а ты тоже умрешь?

– Когда-нибудь умру, – ответила она. – Все умирают рано или поздно.

– А я… я умру?! – проговорил я, едва дыша от ужаса.

– Обязательно, – ответила мама. – Ты же тоже человек.

Будучи не в силах сдерживать слезы, я отчаянно разрыдался.

– Ах, вот как, – мама недобро усмехнулась. – Значит, маму тебе не жалко? А себя жалеешь! Себя!

Слезы моментально высохли. Мне стало стыдно. Я действительно считал, что мамина смерть не так страшна, как моя. Но признаться в этом, даже самому себе, отчего-то было невозможно.

– Нет, мама, нет, – соврал я тогда. – Пусть лучше я умру. Лишь бы ты была живая и здоровая.

– Вот теперь ты рассуждаешь, как мужчина, – сказала мама. – Молодец.

Я навсегда запомнил этот разговор.

С самых ранних лет я обладал врожденным знанием о том, как надо себя вести, какой поступок правильный, а какой может совершить только дрянной мальчишка. И также – что должен чувствовать (и даже – о чем должен думать) хороший человек. К сожалению, наши эмоции и сознание корректировкам не поддаются. Все наши усилия по изменению себя – тщетны, это самообман. Я, может, и хотел бы стать идеальным во всех отношениях, но и мои мысли, и мои поступки, порой бывали весьма скверными. Я не прислушивался и к разумным советам взрослых. Совершал ошибки. И делал выводы только на основании собственного опыта. Я набил довольно много шишек, формируясь как личность. Но, по всей видимости, только так и можно стать личностью.

Одно я усвоил четко – есть вещи пострашнее смерти. И бояться за свою жизнь в определенных обстоятельствах стыдно. Если, конечно, ты мужчина. Или мнишь себя таковым.

Целый день я сидел перед телевизором, тупо переключая каналы. Левая рука лежала на перевязи и отзывалась пульсирующей болью – в ней, словно колотился пульс, ритмично травмируя ткани. Меня обуревали весьма противоречивые чувства. Основным было раздражение на себя. Я себя ненавидел. «Сбежал, как заяц», – говорил я себе, вспоминая раз за разом, как несся, задыхаясь, к перекрестку, едва живой от страха. Раздражение мое все нарастало.

Пришла Даша. Выслушав мой рассказ, стала меня жалеть, уговаривала больше никогда не ездить к палаткам. И вообще, бросить бизнес, раз это стало настолько опасно. Ее слова еще больше вывели меня из равновесия. «А что если бы там была Даша? – думал я. – Я бы также побежал, бросил ее?» И не находил ответа. «Неужели я трус?» – задавался я очередным вопросом.

Я достал пистолет, проверил его. Действовал одной рукой, лишь немного помогая себе указательным и большим пальцем левой. Надел кобуру, сунул пистолет подмышку. Затем достал и положил в карман перочинный нож, принадлежавший умершему владельцу квартиры.

– Я на точку, – сказал Даше. – Хочешь, оставайся здесь. Хочешь, иди домой.

Она обхватила меня, почти повисла на мне:

– Не пущу! Ты никуда не пойдешь.

– Пойду! – проявил я упрямство. – Я не буду от них бегать. Либо они меня, либо я их. Третьего не дано.

– Может, с ними можно договориться? – Она едва не плакала.

– Это отморозки. С такими не договариваются. Они сразу стреляют.

– Не пущу! – закричала она. – А если ты пойдешь… если только ты пойдешь… То я пойду с тобой. Так и знай.

– Послушай, – попытался я ее урезонить. – Это мужские дела. Тебя это совсем не касается.

Теперь я пожалел, что посвятил Дашу во все подробности. На самом деле, мне очень хотелось с кем-нибудь поделиться тем, что произошло. А она была для меня самым близким человеком…

Битый час я уговаривал ее прекратить истерику. В конце концов, она разозлилась, сказала: «Делай, что хочешь!» и ушла, хлопнув дверью. Я испытал облегчение, созвонился немедленно со своим приятелем и поехал к нему.

Моего приятеля звали Трэш. Он был байкером и бандитом средней руки. Ни в каких ограблениях и кражах не участвовал, но обожал разборки, когда можно было проявить лихость и безбашенность. Широкоплечий, высоченный, он носил поношенную бейсболку с выцветшим узором и старую черную косуху – и походил на культуриста или, что в те времена было куда актуальнее, перекачанного уроженца города Люберцы. Обычно разборки Трэша происходили с участием знаменитого сообщества байкеров, в те времена бывшего у всех на слуху. Оно и сегодня существует, хотя уже не столь заметно. Мы с Трэшем сошлись на почве любви к тяжелой и классической музыке. Несколько раз вместе выпивали. Поддерживать его темп было непросто. Мотоцикл Трэша почти все время стоял в гараже, поскольку владелец был перманентно пьян. Иногда, набравшись в зюзю, он все же выгонял железного коня и катался на бешеной скорости по родному району. Жил Трэш на другом конце Москвы, так что я знал о его пьяной лихости только по рассказам знакомых. Дома у моего приятеля была кладовка, а в ней небольшой склад оружия – пистолеты, карабины, гранаты. В том числе, несколько противотанковых – предмет особой гордости. Поскольку Трэш пил, как сапожник, временами он страдал паранойей – ему начинало казаться, что за ним вот-вот придут – либо менты, либо кое-кто пострашнее ментов. Спал он, по его собственным словам, тоже – с пистолетом под подушкой.

Я прихватил пол ящика пива, и мы стали пить его дома у Трэша.

– Есть дело, – сказал я, когда мы осушили по паре бутылок.

– Че за дело? – отозвался мой приятель.

Я вкратце поведал о своих проблемах, рассказал о том, что случилось вчера. Трэш слушал внимательно, периодически хмыкал и кивал. Напоследок растянул губы в нехорошей усмешке:

– Ну, че? Валить братков надо.

– Не надо. Лучше просто напугать.

– Просто напугать не получится. Сам подумай. Они шмаляют на поражение. Явно хотят тебя вальнуть. Так что теперь – либо ты их, либо они тебя.

Он повторил мои мысли. И все же, я сомневался.

– Может, они просто проезжали мимо и решили выслужиться, без команды сверху.

Трэш кивнул.

– Может быть. Но не уверен.

– Так ты поможешь?

– Дело такое… стрёмное. Нет, ну, я возьмусь, конечно. Но ты сам понимаешь… Мне налик не помешает. Это, по сути, работа. И работа серьезная. Мы с тобой друзья, конечно… – Он замялся.

– Я заплачу, само собой, – поспешно пообещал я. – Мне нужен напарник. Когда их шуганем, получишь деньги. – Назвал сумму.

– Вот это разговор, – Трэш улыбнулся, – нормальные бабки. Особенно, если никого валить не нужно. Я и сам, честно говоря, против того, чтобы валить. Не люблю мокрые дела. Может, еще бойцов возьмем?

Я покачал головой.

– Не хочу никого лишнего привлекать. Это личное дело. Разозлили они меня.

– Понимаю. – Трэш отхлебнул пиво из бутылки. – Но ты проставляешься, Степ. На сухую такие дела не делаются.

– Как раз такие дела делаются только на сухую! – возразил я. – Ты не против, если я у тебя сегодня переночую? А завтра рано утром выедем на точку. Будем их там ждать.