Чтение онлайн

– Почему он не носит шапку?
– стал допытываться я.

– Может, у него просто нет?
– сказал Джон.

– Но должна быть, - вскричал я.

– Ну, нельзя же без нее, - сказал я тише.

– А если она ему не по карману?

– Такой бедности даже в Дублине нет. Уж шапка-то есть у каждого!

– Может, ему по счетам платить надо или кто-нибудь из родных захворал?

– Но выстаивать неделями, месяцами под дождем и глазом не моргнуть, не повернуть головы - уму непостижимо.
– Я замотал головой.
– Это все хитрости, уловки, как у остальных. Чтобы разжалобить. Чтобы тебе было зябко смотреть и ты не скупился на подаяние.

– Уверен, тебе уже стало стыдно за свои слова, - сказал Джон.

– Да, стыдно.
– Вода сочилась даже из-под моей кепки и текла по носу. Черт, есть же этому объяснение!

– Почему бы тебе не спросить его самого?

– Нет!

И тут случилось ужасное.

Пока мы разговаривали под холодным дождем, нищий молчал. И вдруг, словно возрожденный к жизни непогодой, он с силой сдавил гармошку и выдавил из ее продолговатого складного-раскладного чрева несколько сиплых нот, но это не было вступлением к тому, что последовало за этим.

Он открыл рот. И запел.

Над мостом О'Коннела поплыл сладостный, чистый баритон, ровный, уверенный, без дрожи в голосе или изъяна. Достаточно ему было разомкнуть губы, и распахивались все потаенные, сокровенные дверцы у него внутри. Он не столько пел, сколько выпускал на волю душу.

– Великолепно, - сказал Джон, - замечательно.

– Потрясающе, - сказал я.
– О да.

Мы слушали, как он не без иронии пел про "Прекрасный город Дублин", где дожди идут всю зиму, сорок дней в месяц, потом спел прозрачную, как белое вино, "Катлин Мавурнин", затем - про Мак-Ушлу и прочих увядших юношей, девиц, про озера, холмы, про былую славу, нынешние невзгоды, но в его пенни все это как-то одухотворялось, наливалось молодостью и свежими красками, словно под легким весенним, совсем не зимним дождем. Если он вообще дышал, то, должно быть, ушами, так плавно, без запинки, выстраивались одно за другим округлые слова.

– Ему надо петь на сцене, - пробормотал Джон.
– Он слишком хорош для такого места.

– И мне это часто приходит в голову.

Джон мял в руках свои бумажник. Я смотрел то не него, то на поющего попрошайку; дождевые капли катились с его обнаженной головы и смолянистых волос, подрагивая на мочках ушей.

И тут случилась противоестественная метаморфоза. Не успел Джон протянуть нищему деньги, как я схватил его за локоть и потащил на другую сторону моста. Джон упирался, тараща на меня глаза, потом, чертыхаясь, пошел со мной.

Удаляясь, мы услышали, как нищий затянул новую песню. Оглянувшись, я увидел, как он, гордо подставив ливню очки и рот, пел чистым звонким голосом:

Сгинь, пропади, в ящик сыграй,

Загнись, старый черт, копыта отбрось,

Помри, подохни, концы отдай,

А то меня милый заждался небось.

– Почему ты всем раздавал деньги направо и налево, а ему нет?
– спросил Джон.

Нищие Дублина. Кому приходило в голову присмотреться к ним, узнать их, понять?

Я, во всяком случае, о них не думал все последующие дни.

А когда задумался, то совершенно уверился в том, что каменный человек-химера, принимающий ежедневный душ, распевая ирландские оперы на мосту О'Коннела, вовсе не слепой. И опять его голова показалась мне вместилищем тьмы.

Однажды я очутился у магазина рядом с мостом О'Коннела и принялся изучать стопку добротных твидовых кепи. Новая шапка была мне не нужна, в чемодане хранился запас, которого хватило бы на всю жизнь. И все же я вошел, чтобы купить теплую красивую коричневую кепку, и принялся рассеянно разглядывать ее.

– Сэр, - сказал продавец.
– Это седьмой размер. Вам, пожалуй, подойдет семь с половиной.

– Она мне подойдет, подойдет.
– И я запихал кепку в карман.

– Я дам вам пакет, сэр.

– Нет!
– Я залился краской, догадавшись вдруг, что у меня на уме, заплатил и выбежал на улицу.

Мост дожидался меня под моросящим дождем. Осталось только подойти и...

На середине моста простоволосого слепого попрошайки не оказалось.

На его месте стояли пожилой мужчина и женщина. Они крутили ручку внушительных размеров шарманки, постреливавшей и кашлявшей, словно кофемолка, заправленная стеклом и камнями. Слышалась не мелодия, а героические, удручающие усилия желудка переварить железку.

Я ждал, пока так называемая музыка стихнет, комкая в потном кулаке новую твидовую кепку. Шарманка хрипела, ухала и лязгала.

"Будь ты проклят!" - казалось, цедили сквозь зубы остервеневшие от своего ремесла престарелые шарманщики с побледневшими от дождя лицами и горящими глазами. "Плати же! И слушай!.. Но мелодий не дождешься! Сам сочинишь", говорили их стиснутые губы.

Я стоял на том месте, где всегда пел нищий без шапки, и думал: почему бы им не отдать пятидесятую часть месячной выручки настройщику? Если б я крутил ручку, мне хотелось бы услышать песню, хотя бы самому! "Да, если бы ты крутил ручку!
– отозвался я.
– Но ты не крутишь!" Разумеется, они ненавидят попрошайничество - никто их за это не осудит - и не желают воздавать за подаяние знакомой песней.

До чего же они не похожи на моего простоволосого друга!

Моего друга?

Я зажмурился от неожиданности, потом шагнул вперед и кивнул:

– Извините. Человек с гармошкой...

Женщина перестала вертеть ручку и уставилась на меня:

– Чего?

– Человек, что стоял под дождем без шапки.

– А, этот!
– проворчала женщина.

– Его сегодня нет?

– А вы сами не видите?
– напустилась она на меня и принялась вращать ручку бесовской машины.

Я положил в кружку пенни.

Она так зыркнула, будто я плюнул ей в ладонь.

Я добавил еще пенни.

– Вы знаете, где он?
– спросил я.

– Заболел. Слег. Мы слышали, как он кашлял, когда уходил.

– Вы знаете, где он живет?

– Нет!

– А как его зовут?

– Откуда ж мне знать!

Я стоял в растерянности, думая, каково сейчас ему где-то в городе, покинутому. Я с глупым видом разглядывал новую кепку.

Пожилые шарманщики пристально смотрели на меня.

Напоследок я положил в кружку шиллинг.

– Он поправится, - сказал я, ни к кому не обращаясь.

Женщина налегла на ручку. В жутком брюхе камнедробилки заскрежетало битое стекло и мусор.

– А что это за мелодия?
– полюбопытствовал я.

– Вы что, глухой?!
– накинулась она на меня.
– Национальный гимн! Может, кепку снимете? Я показал ей новую кепку. Она подняла глаза:

– Не эту, а вашу!

– А!
– Я, покраснев, сорвал с головы кепку.

Теперь их у меня было по одной в каждой руке.