Чтение онлайн

Сирин открыл глаза, закрыл и снова открыл.

Ничего не изменилось. Из объяснимой реальности присутствовало только кресло, такое же угловатое и неудобное.

Шутка, похоже, затянулась. Нет, подумал Сирин, вот когда профессор, наконец, объявится, я ему все выскажу, все. Некоторое время Сирин подбирал слова, которые он обязательно скажет упорно скрывающемуся неизвестно где профессору - но это не помогло. Растерянность понемногу начинала перерастать в злость, и шутнику-профессору в ближайшее время на глаза Сирину было лучше не попадаться.

А потом в лесу, где-то сбоку, женский голос отчаянно закричал: "Помогите!..", потом еще раз, и Сирин вдруг с ужасом понял, что это голос Маши.

Конечно же, Сирин ошибся.

Голос был похож невероятно, но это, все-таки, была не Маша.

Сирин понял это только после того, как, задыхаясь и обливаясь потом, добежал до места, где происходило что-то ужасное и дикое.

Две личности весьма потрепанного вида озабоченно и торопливо срывали остатки одежды с той, чей голос был таким знакомым и близким.

В голове у Сирина словно что-то замкнуло.

"Да вы что!.." - взревел он и, не помня себя от ярости, бросился вперед.

* * *

И опять, вот, Арчибальд отличиться сумел. Только пожевали мы снова и водички похлебали, как с вопросом очередным каверзным он и вылез.

Интересно, говорит, а вот придурки - осознанно за нами ухаживают или, все-таки, инстинкт у них такой, как у пчел?

Хитрый вопрос, ничего не скажешь. Даже Блондин сразу не придумал, что ответить, а уж мы с Филимоном - вообще растерялись. Хотя, конечно, не так все просто может быть, как с первого взгляда кажется. С одной стороны - вроде как вполне разумная деятельность у придурков на предмет полного благополучия нашего, но ведь, однако, забывать не следует, что и инстинкты - очень даже сложные бывают.

Спорили мы, спорили - до одурения полного и, в результате, разделились наши мнения ровно наполовину.

Я, по размышлению здравому - к разумности ограниченной придурков вознамерился склониться, Блондин все шумел и доказывал, что не ведают они, что творят, а Арчибальд, как и обычно всегда и бывает - воздержался.

А Филимон - со всеми мнениями согласен был, так, на всякий случай.

И, раз гармонии полной мы не достигли по вопросу этому, то решили, что за придурками мы теперь, в перерывах между едой, внимательней наблюдать будем, а за нашим - особенно, пока ясности исчерпывающей, наконец - не достигнем.

Интересно ведь нам это, все-таки, правда.

* * *

...И была такая жизнь счастливая, Леха - долго. Так долго, что и позабыл народ, что по другому жить можно.

Да что народ, Леха! И государь-батюшка, и все вокруг него светлости да сиятельства уверовали чистосердечно, что иначе - быть не может никак.

И случилось из-за этого, Леха, время длительное сплошных праздников. Каждый день - что-нибудь, да праздновали, не поверишь. Ну, а где праздник - там и возлияния всяческие. Так вот и жили - в праздниках и возлияниях бескрайних. Только тем несчастным, что водицу живительную на продажу, на обмен, то есть, в емкости агромадные закачивали - не до веселья было, потому как влаги этой животворной все больше требовалось, ибо пахать, сеять и вообще делать чего-нибудь - прекратили в государстве совсем.

А смысл? Все равно ведь, и еду, сытную и разнообразную, и напитки всяческие горячительные, а також одежонку модную и сувениры бесчисленные заморские - все с превеликим желанием заграница эта самая нам перла в любых мыслимых и немыслимых количествах, а взамен - водичку только давай чудодейственную. А нам, что - воды жалко, что ли?.. Чай, не убудет, вода-то. Вон сколько ея из-под земли хлещет - и конца ей никакого не видно. На наш век - точно хватит, верно?

И так - все рассуждать стали, Леха. И, скажу тебе честно - правильно стали рассуждать. Потому как работать в любом виде - большой грех, это, Леха, не обсуждается, так сам святой Митрофаний завещал, а что, вот, товарищ мой Леха, земледелие да хозяйство всяческое - как не работа мерзкая и естеству человеческому противопоказанная , а?.. Вот то-то и оно, Леха. Сам видишь, работа эта проклятая - супротив самого глубинного устройства человека нашего. И порядок такой извечный установлен Создателем от самого мира сотворения и до окончания времен, просто не знали мы об этом ничего, пока святой Митрофаний глаза нам, грешным, на истинное жизни назначение и Творца великий замысел - не открыл. И ведь не просто открыл, Леха, а тем еще, кто из-за незнания нечаянного или темноты своей непростительной, работою до прихода его, святого Митрофания, вольно аль невольно согрешил - дал он полнейшее прощение во веки веков.

Одно слово, хоть и святой, а - человечище, Леха, человечище! Всем, значит, человекам - человечище!

Ну, про святого Митрофания я тебе поболе - в другой раз расскажу, отдельно. Историческая личность! Дал он нам всем великое счастие Знания истинного и, хотя уж и нету его больше с нами, Знание это теперь в каждом из нас, Леха, точнехонько - есть.

Всегда.

А со Знанием этим, единственно верным, и помереть даже - нисколечко не страшно.

Вот так-то, Леха.

Но, чисто для справедливости, хочу сказать, Леха, что не все, не все к свету Знания этого прекрасному готовы оказались. Некоторые крестьяне отпущенные свободою своею распорядились самым, что ни на есть, бестолковым образом.

Заместо того, чтобы, значит, вместе со всем отдыхающим от жизни прежней невыносимой народом, возблагодарить, от всей души, святого Митрофания великого и Заветам его неукоснительно следовать - принялись они, побуждаемые предрассудками дремучими, пуще прежнего хозяйствами своими, никому, окромя них самих не нужными, заниматься. Мужичье - оно и есть мужичье, Леха, да и наставлять их на путь истинный - только себе дороже будет. А потому поудивлялся народ явлению этому занимательному - и забыл про них совершенно. Хотят, мол, сами себе хуже делать, темные - ну и ладно, пущай делают.

Такой вот занимательный факт, Леха.

Не зря ж говорят, все-таки - в семье не без урода, вот.

* * *

Повестка дня была краткой.

Среди товарищей гребцов нынешней ночью по неустановленным причинам неожиданно вспыхнул бунт.

Описания произошедшего отличались деталями, но сходились в главном - бунт был бессмысленный, бесцельный и непродолжительный. Смотрящего на одной из лодок выбросили за борт, и так потом и не нашли - из-за тумана. На других лодках смотрящим просто намяли бока, хотя первоначально намеревались убить. Короче говоря, идеи у стихийного восстания никакой не было, просто вот, как часто бывает - надоело все. Бунт, конечно, был быстро подавлен, а троих зачинщиков, по распоряжению капитана, уже успели расстрелять. Стокс хотел было устроить кому-нибудь выволочку за то, что ему ничего не доложили, но потом подумал, что, да, капитан, безусловно, был в своем праве, и предъявлять теперь кому-либо претензии - бесполезно и глупо.

Обсуждение было недолгим и прошло без особого энтузиазма. Поступило и было поддержано ценное предложение, для недопущения подобного впредь, наделить смотрящих чрезвычайными полномочиями по наведению порядка и выдать им револьверы.

"А если отберут револьвер-то, тогда - как?" - хотел спросить Стокс, но не стал, потому что было совершенно очевидно, что это не поможет и никак не повлияет. Спрашивай, не спрашивай - один черт. Все равно ведь, привычно и обыкновенно, преобладающим большинством постановят, проголосуют и запишут, а потом, само собой - разойдутся, с греющим душу чувством добросовестно исполненного долга.

Стокс обвел взглядом присутствующих.

Присутствующие, судя по всему, искренне считали, что заняты очень важным делом, хотя, если честно, некоторые осмысленные действия можно было наблюдать только у Анны, деловито и быстро пишущей протокол. За ней, вернее, за ее формами неотрывно следило подавляющее большинство во главе с уже пришедшим в себя интендантом, вид которого, по причине горящих глаз и обильного потоотделения, вызывал некоторое сочувствие. И только один ностальгический поэт Юлиан Прометеус, как и полагалось полномочному представителю от культуры, мыслями был где-то далеко, в стране возвышенной и абстрактной любви, время от времени трагически закатывая глаза и шевеля губами - наверное, подбирая верную рифму.