Чтение онлайн

Старый лис хмыкает, но не спорит. Сейчас контроль — это вопрос выживания, а не комфорта. Мы пробиваемся к выходу сквозь вспышки и чей-то нестройный лай. Все эти голоса проходят фоном, не цепляясь за сознание.

Вода — это и награда, и пытка. Тело после сушки — как выжженная пустыня: перельешь лишнего — завтра выйдешь на ринг отекшим бревном, недодашь — сдохнешь во втором раунде от судорог. Здесь нет места свободе, только жесткий график регидратации.

В салоне повисает душная тишина, в которой отчетливо слышно только мое хриплое дыхание.

— Ничего не хочешь рассказать, Матвей? — спрашивает он, заводя мотор. Голос ровный, но в нем проскальзывает та самая сталь, от которой у молодых пацанов в зале поджилки трясутся.

Я молчу разглядывая проплывающие мимо рекламные щиты. В голове — каша из цифр веса, жажды и образа Бу.

— Нет, — отбиваю коротко.

Достаю телефон, чувствуя, как ладонь непроизвольно сжимает корпус. Экран вспыхивает пропущенным от Жвачки. Палец уже зависает над кнопкой вызова, когда широкая, мозолистая ладонь Константиныча перехватывает мою руку.

— Эту игрушку я забираю, — он без усилий вытягивает смартфон из моих пальцев.

— Ты гонишь? Не начинай…

— Я уже начал, — он находит комбинацию кнопок и зажимает их, пока экран не гаснет, превращаясь в мертвый черный кусок поликарбоната. — Верну после боя. В раздевалке заберешь.

— Мне нужен боец, а не влюбленный придурок с дефицитом внимания. Настраивайся на клетку, а не хуйней страдай. У тебя сутки, чтобы вернуть голову на место. Иначе Рябцев из тебя бифштекс сделает, пока ты будешь вспоминать, кто там тебя за плечи кусал.

Когда машина притормаживает на светофоре, откидываюсь на сиденье, чувствуя, как внутри закипает глухое, бессильное бешенство.

Нить связи оборвана. Бесит даже не то, что я не могу услышать её голос. Старый по-своему прав: лишние эмоции перед клеткой мне не нужны. Но есть проблема посерьёзнее тренировочного плана.

Я обещал ей быть на связи 24/7. Чётко и по-пацански.

Она скорее всего видела этот цирк в прессе, звонила. Бля ну сейчас накрутит себя, думая что я просто слился, как последний трус, прикрывшись спиной тренера. Слово нарушено, и это дерьмо жжёт изнутри сильнее жажды.

Завтра всё будет. Но эти сутки в тишине обещают стать настоящим адом.

Вечер накануне боя пахнет чем-то тревожным. Не могу сказать, что я чего-то боюсь. Скорее это чувство сравнимо с дебютной заминкой перед выходом на публику. Есть мандраж и томительное ожидание, которое никуда не приткнуть, как шестого пассажира в лифте, рассчитанном на пятерых. И вот он вроде помещается, но с таким усилием, что некомфортно всем.

Наворачивая уже который круг по комнате, то и дело спотыкаясь об ту или иную вещь из выпотрошенного подчистую шкафа. Ощущение, что через мой гардероб прошли Таша Строгая и Александра Вертинская, хотя, будь оно так, я была бы только рада их помощи.

Всё, что не разбросано по полу, занимает почти все горизонтальные поверхности. Вещи разложены на кровати аккуратными островками, нужно будет перебрать и раздать половину. Где была моя голова, когда я решила перевезти всё содержимое моей нью-йоркской жизни в Россию, непонятно. Когда неделю назад сотрудники грузоперевозки подняли в мою комнату пятнадцать коробок с моими пожитками, я была, мягко говоря, шокирована количеством ненужного балласта.

Ладно, не об этом сейчас стоит переживать. Лишняя одежда — не самая большая беда в моей жизни.

Два дня живу на грани панически-истерического срыва.

Что бы я ни делала — ни помощь маме с готовкой, ни разучивание новых связок у станка, ни чтение книги, которую я взялась читать, чтобы отвлечься, — ничего не работает.

Мысли снова и снова возвращаются к Матвею, как язык — к больному зубу.

Мда, ассоциация сомнительная, но приходится признать: удивительно точная. Навязчиво. Больно. Невозможно игнорировать.

И всё равно ковыряешь до победного.

Сегодня его бой с Антоном Рябцевым.

Эти два дня он попросил. Почти потребовал.

«Мне нужно немного времени. Совсем чуть. Иначе бой полетит к чёрту».

«Какая груша, когда рядом такая… альтернатива?»

Я всё прекрасно понимаю. Понимаю, что так нужно. Знаю, как всё это устроено. Возможно, если бы мой дедушка не был бывшим бойцом, а теперь тренером, я бы просто ела себя пледом, мучаясь догадками.

А так я хотя бы в теории понимаю последовательность и жёстко расписанное расписание Мо.

Я была уверена, что эти два дня пролетят незаметно. Но, конечно, нет.

И если в первую ночь я засыпала с улыбкой и ощущением, будто за спиной пробиваются крылья…

То с наступившим утром, удерживая себя от звонков и СМС, улыбка сползла, а ощущение пробивающихся крыльев было списано на разодранные лопатки, с которыми никто не нежничал. Уверена, Матвей, как и я, просто не вспомнил про них — настолько сильно нас накрыло.

Чуть позже в театре стало легче: вся труппа жужжала, как улей с дикими пчёлами, в который сунули палку. Все обсуждали Савина, его странное поведение и разбитое лицо перед тем, как он попал в аварию. Хвала всем святым, никто так ничего и не понял: на Матвея не думают, меня не осуждают. Вполне возможно, тема не была бы такой острой, не будь столько отмен и переносов выступлений.

Кто бы мог подумать, что именно Савелий окажется той самой несущей спицей в этом шатком колесе.

Больше всех истерил и паниковал худрук — разумеется.

Анна Борисовна носился по залу с энтузиазмом человека, который одновременно затыкает руками три прорвавшиеся плотины и искренне удивляется, почему вода всё равно течёт.

Репетиции превращались в судорожные, почти трогательные попытки спасти то, что давно и демонстративно идёт ко дну.

Особенно меня привёл в умиление конфуз с дублёрами — будто их придумали исключительно для отчётности, а в реальности они не существуют вовсе.

Вся эта суета успешно помогала в те моменты, когда перед глазами не маячила Вязева. Пребывая в шатком состоянии, я так и не решилась заговорить с ней о «больных зубах». Но любой диалог так или иначе сводился к Матвею.

— Он, кстати, сейчас совсем на нервах, — между прочим.

— Ты же знаешь, у него бой.

— Матвей такое не ест.

— Матвей любит другое.

До сих пор при воспоминании ощущается непрерывное раздражение — то самое, что тогда зудело под кожей и отдавалось ноющим эхом в сердце. Ира, конечно, не догадывалась, насколько хорошо я знаю, что восемьдесят процентов её слов — бредятина. Только это знание не помогало избавиться от скребущих шёпотков: «может, он ей отвечает, может, они и правда переписываются, может, это только со мной у него перерыв».