Чтение онлайн

Мы молчим. Буру смотрит в языки пламени.

— У меня много вассалов. У меня есть сыновья. Но мне были нужны другие люди — надежные, чужие и зависимые. Для… Для действительно трудного дела. Упрям как Клалва — так говорят про нас. — Слова даются ему тяжело. — Слушайте меня внимательно, рабы. Четыреста восемьдесят пять лет назад родился Кхато. Ему суждено было стать последним, тринадцатым из героев, из богорожденных — людей, несущих в себе кровь Раввы Всемогущего. Лишь к двадцати годам принял он родство с Богом и тогда же первосвященник всея правоверных провел над ним первый из обрядов — ритуал богоравности. Для праздничных ежегодных ритуалов достаточно одного священного животного — верблюда или квагги. На свадьбах и похоронах режут их обоих. Воззвание к герою с мольбой о защите рода или села требует зарезать трех священных существ — еще и буйвола. Когда взывают к Равве, умерщвляют четырех животных — еще и человека. И, наконец, на важнейшем из ритуалов — ритуале богоравности — нужно зарезать пятерых тварей, имеющих душу. Кваггу, верблюда, буйвола, человека и носорога. Знаете, что означает ритуал?

— Человек становится хозяином, по образу и подобию Раввы. — Смиренно ответил Зарбенгу.

— Патриарх рассуждает иначе. В священных текстах более двухсот лет на старошайянском было писано: “В центр звезды из пяти священных концов возлег Кхато и кровь пяти священных тварей омыла его тело, а души — душу. И так, плоть от плоти Раввы Всемогущего, тринадцатый и последний из героев был скован волею человеческой, что обязала его служит себе”. В центре Арфии — к западу от Клалва — раскинулась его священная империя. И росла она до тех пор, пока Первородный не потребовал от Патриарха клятвы верности.

Буру на несколько томительных мгновений замолчал.

— Великая замятня истребила много великих родов и закончилась всеобщим разорением. Всесильный Патриарх по прежнему держит руках право лишать бвану богоравности, но отныне Первородный может встать на защиту своего вассала. А его вассал — на защиту своего вассала. И каждый хозяин обязуется защищать своих рабов, как я защищаю вас. И каждый раб обязуется приходить на зов хозяина, как вы приходите на мой. На том стоит порядок. И никто не восстает, ибо восстание — смерть, ибо мятеж сулит лишь поглощение ложным учением Патриарха.

Мы слушаем внимательно, не перебивая.

— Клубок противоречий начал закручиваться еще во времена моего деда. Сколь бы ни были огромны мои владения, все они — десятая доля Клалва. Как бы ни простирались от горизонта до горизонта земли Клалвы, но правим мы лишь на стыке Нижнеземья и Среднеземья полноводнейшей из рек — Великой Тонго. И хозяин наш — Ган всея Великой Тонго, Его Высокородие Куруса, сын Малвахира, внук Фаруса из рода… — Буру запнулся на мгновение. — …Фарусидов. Золотой единственный сын двадцати четырех лет от роду, он меньше года назад взошел на престол, заботливо уступленный ему папашей. Забыв заветы предков, он впустил караван Патриарха на земли Великой Тонго, поправ древние обычаи и соберет он со всей Великой Тонго священную десятину. Десятки тысяч золотых драхм потекут не в сундуки Властелина, а в казну Врага. — Голос Буру стал жестче, он повторяет то, что давным-давно обдумал. — Чернь с любовью встречающая караван и молящаяся на Запад, не понимает, что лунные братья кормятся с ладони Патриарха, а все наши беды проистекают из его Престола.

Я прерывисто вздохнул. Случайно поймав встревоженный взгляд Зарбенгу, дернул головой. А Буру, не отрываясь от языков пламени, продолжил:

— Сейчас лидер Клалва — мой младший брат, Саггот. Он поклялся мне именем Раввы, что поднимет восстание и сбросит иго внука горного дикаря и сына раба, что волею судьбы стал Ганом. На юге же правит достойнейший Ган, чей род велик, праведен и уходит корнями в века, чей отпрыск величав и мудр. Саггот… Он приказал мне отправить сыновей за первенцами и поднять мятеж против Гана Великой Тонго. Против Курусы Фарусида. Против моего сюзерена.

Буру замолчал вновь. Мгновение шло за мгновением, пока он, наконец, не прошептал:

— Но никто не должен идти против господина. На том стоит порядок.

Я непонимающе посмотрел на Зарбенгу и заметил его широко раскрытые глаза. Он всё понял.

— Саггота надо убить. — Прошептал Буру.

С каждым часом езды тракт от Чаши-на-Роднике становится всё шире, пока наш караван не теряется на его фоне. Привыкнув к одиночеству, тишине и безмятежности в пути от Желтоцветья на восток, я с удивлением замечаю все больше купеческих повозок, да еще и без всякой охраны. По обе стороны пути ровная, как стол, саванна, обросла холмами и впадинами, меж которых колосится сорго и в которых пасутся буйволы, коровы, квагги. За двое суток до Кважьего Копыта Буру приказал остановиться в трактире. Сказать, что я удивлен отсутствию забора — это ничего не сказать. Вдалеке, в пятиста шагах от трактира, на пригорке возвышается открытая всем ветрам мельница, а клейменный давным-давно знаком Буру трактирщик с удовольствием накормил нас отменным мясом и свежеиспеченным хлебом. Я было подумал ущипнуть девку, что принесла нам пульке, но передумал, взглянув на ее клеймо — с незнакомой каймой, но два треугольника.

— Почему здесь клеймены все? — Не выдержав, спросил Ннамбди. Благодарно посмотрев на него — мне-то не по статусу задавать столь глупые вопросы — перевожу взгляд на остальных. Зарбенгу закатил глаза, а Буру, мягко улыбнувшись, потягивая ягодную брагу, ответил:

— Хороший тон благородного клана — клеймение всех своих простолюдинов. Когда бвана ставит личную печать на человека, он принимает его присягу верности, в ответ обязуясь защищать, помогать и справедливо судить. Тринадцать героев в сей момент видят нас, а благочестивые предки улыбаются, ведь истина торжествует в сей момент. Но вот нерадивые или… — Буру на мгновение замялся. — …Прагматичные бваны клеймят крест-накрест. Например, из всей семьи лишь мужа да старшего сына, дабы те приходили в его войско по первому требованию, а также следили, чтобы их семья платила налоги. Клеймить же их жен и дочерей бванам нет смысла.

— Но ведь на границе почти никто не клеймен… — Проговорил Ннамбди. Его это сильно тронуло. — Мою деревню сожгли лунные братья пять лет назад. Никто нас не защитил!

— Поэтому и не клеймят. — Вздохнул Буру. — Потому что защитить не могут.

***

Вторую ночь снится Готто. Глядит молча, за ним, в дымке — Рудо, Адонго, Этан… Все они были мне родны — одним клеймом, одной борьбой. Кто-то погиб сам. Кого-то убил я. Совесть глушится, ведь везде я действовал во благо — спасал город. Но Готто продолжает смотреть. Мои глаза наливаются влагой.

Утром мне говорят, что я кричал. Нет больше Оо, есть лишь снисходительный взгляд Зарбенгу, испуганный — Ннамбди и равнодушный — Буру.

За день до приезда в Кважье Копыто я в восторге смотрю за тучными стадами, колосящимися полями и не огороженными частоколом деревнями. Яркий красный, синий, зеленый и желтый орнаменты играют на глиняных стенах, в некоторых окнах — настоящее стекло, а многие женщины орудуют на кухне железными ножами. Нередко видны двухэтажные дома — там проживают особенно богатые простолюдины. От села к селу рукой подать — два часа езды, не больше. Множество ключей собираются в мелкие речушки и несутся с вершин вниз, впадая в реки побольше, пока, наконец, их течением не донесет до Великой Тонго, величайшей из водных путей. Зарбенгу поведал как-то, что давным-давно, во времена Великой замятни, Первородный снарядил могучий флот и корабли его от истоков к устью плыли в ней как по морю, столь она широка.

Стены Кважьего Копыта я приметил издалека. После обрывистых и холмистых путей вид ровного, как стол, плато шевельнул радость в душе — стало понятно, почему великая древняя битва шла именно здесь. С южной стороны столицу подпирает каньон, с северной — шесть обрывистых холмов с крутым подъемом и седьмой, что одной высоты с северным плато; с восточной — плавный спуск в каньон с речным портом; с западной — плато на тысячи шагов от каньона на юге до скалы на севере.

Издалека видны стены — высочайшая кирпичная твердыня защищает Кважье Копыто с запада. Более древняя стена, как я потом увижу, белокаменная, хранит покой горожан с востока — слишком долго оттуда не шел враг, потому врата извечно открыты, дабы впускать купцов с речного посада. На севере же три кольца защиты — каменные стены защищают детинцы первенцев на холмах, кирпичная стена защищает их всех, расположившись еще севернее; а тысячи шагов вдаль стоит низенький глиняный вал, вышедший на три тысячи шагов вперед, дабы прикрыть от бандитских набегов муравейник бедноты.

Меня начали нервировать местные жители задолго до приближения к главным вратам. Их кожа бронзовая, они предпочитают завивать волосы в косички — даже мужчины — а носят вместо просторных тканевых халатов рубахи да штаны. Пусть я и оделся в скромную джеллабу, они сразу раскусили во мне жителя приграничья с запада и смотрят снисходительно, высокомерно — даром, что я верхом на квагге. Но больше всего раздражают их татуировки — затейливые, почти на все тело, с запутанными линиями и цитатами из священных текстов, на разных языках. Эти горожане не воюют — у них древние семьи, достижения великих предков, оскорбления, нанесенные сотню лет назад соседом, поколения взаимовыручки и грызни. А кто был мой прадед? Ну ладно, его я помню, а вот прапрадед?.. У этих же хорохорящихся канг всё записано!