Чтение онлайн

Шумно вздыхаю, беру поводок. Тычу в себя пальцем и говорю: “Хаж”. Тычу в нее пальцем и говорю: “Зебу”.

— Сепу… — Повторяет она неожиданно милым и мелодичным голоском несколько раз. Захохотав уже от моего выбора имени, торговец пояснил ей на щелкающем языке, кто есть кто.

— Сепу… Хаш. Сепу. Хаш…

Словно умалишенную, бормочащую одно и то же, я повел ее за собой. Надо ли говорить, что теперь я выгляжу не оборванцем с верхнего яруса, а богачом со среднего?..

***

Вскоре, из обрывков базарных разговоров я понял, что местные жители считают Кважьем Копытом только защищенное с четырех сторон плато. Саванну верхнего яруса они называют Чердаком, низину порта — Пригородом, а холмы первенцев — дворцами. Каждый Дворец — укрепленная цитадель с каменной стеной по периметру, башнями и стражей. Город ни разу не могли захватить извне, но вот поножовщина за власть начинается раз в десять лет. Внутрь Дворца можно зайти только по узкой дорожке круто вверх и только имея личное клеймо его хозяина. Рабыня за спиной дала мне статус, так что теперь со мной спокойно заговаривали и торговки, и стражники, и мимо проходящие горожане.

— Костяной замок?.. А, костяной замок! — Переспрашивает жирный пекарь. — Это на Чердаке, нам такого добра не надо. Для ритуалов обычно используют кровь, а ее потом сливают, запах стоит жуткий, как на скотобойне! Хотя хекалу скотобойня и есть, ведь потом мясо в лавки сдают…

— На Чердак лучше всего подняться на платформе. — Поясняет старуха-травница. — Ворота туда и обратно открыты лишь три часа в день, а тебе, как личному слуге первенца, дозволят подняться. Кстати, девочку ты себе хорошую выбрал. Высокую.

— Платформа?.. Да, конечно пущу! — Соглашается стражник, ловко пряча три лиры и готовя рог. — Залезай!

Затрубив, он дал сигнал надсмотрщикам, те — рабам, а те начали крутить цепь. Кряхтя и дергаясь, платформа начала поднимать меня на верхний ярус. На Чердак.

***

Поднявшись, я вышел через открытую стражником деревянную калитку и пошел… Дальше. Глиняные дома все так же налезают друг на друга, но они бледны, бедны и малы. Вместо второго этажа — просто чуть больше коробка первого. Если деревенщина Желтоцветья не мыслит дома без огорода, то здесь люди всюду и места им не хватает. Мостовая частично разобрана жителями, оттого кругом ямы, грязные лужи и зловоние отходов — выливают помои прямо на улице. Люди, в основном, ходят в серых джеллабах, дабы скрыть лицо и, заодно, спрятать под капюшоном немного еды. Все так же играют дети, но здесь — не убегая далеко от дома.

Хорошо видно солнце — его палящие лучи вынуждают надеть капюшон и меня. Сепу идет, опустив голову — я фыркаю. Спустя пару минут не выдерживаю и отдаю ей свою джеллабу, на себя же напяливаю простецкую льняную рубашку. Передо мной расступаются — мужчины жадно пялатся на Сепу, женщины, неприязненно — на меня. Чувствую запах гари и приглушенные крики вдалеке. Пожар? Я бы не удивился.

Если в среднем ярусе не было ни единого воришки, то здесь мне пришлось заехать кулаком в ухо излишне дерзкому мальчугану, чтобы меня не считали легкой добычей. Глиняные домишки проносятся мимо, неровная дорога петляет, трактиры благоухают свежей выпечкой, ведьмачий домик воняет смрадом таинственного варева, а трактир манит женскими благовониями.

Наконец, вижу вдалеке хекалу — гигантское для Чердака четырехэтажное белое строение, изящное и прекрасное, построенное полусферой из слоновой кости. Мерзость… Она же проклята… Только безумец будет разворовывать слоновьи кладбища! И все же выглядит очаровательно…

Замерев, любуясь, расслабляюсь, не замечая звуков — и чувствую лёд маленьких ладоней, настойчиво дергающих меня в сторону. Все еще находясь в трансе, позволяю им себя увести, а хор слитых мужских глоток всё приближается:

— Мы — рабы! — Горланит, идя по главной улице, процессия из полусотни голых изможденных мужчин с горящими безумием глазами, неся в руках зажженные факелы. — Мы — рабы! Мы — рабы!

— Что за… — Прошептал я, протирая глаза. Что за безумие здесь творится?

— Равва. — Шепнула мне на ухо Сепу, тыча в них пальцем. — Рабы. Равва. Рабы. Равва!

— Умолкни! — Поднимаю над ней кулак, но не бью. Она сжалась, подобно щенку гиены, дрожа. Опускаю руку. В груди что-то кольнуло. — Ладно, извини. Нет времени сейчас… Спасибо.

Видя, как остальные горожане расступаются перед марширующими в ужасе, захлопывают двери, чувствую разливающееся в груди благодарное тепло к Сепу.

***

— С любовью и трепетом приветствуем мы в обители божьей Клейменного-Господином. — Поклонился мне мтава. Лысый улыбчивой толстенький мужичок в церемониальном алом халате со шлейфом, ползущем за ним по полу. Занятно, что молящиеся на Восток ходят в красном, а те, что на Запад — в желтом. Пропуская нас внутрь, он подмигнул и шепнул. — Особенно, когда господин — Буру Клалва. А что же это за милая заблудшая дитя?..

— Мой пропуск в улицы. — Буркнул я в ответ, проходя внутрь. Центр полусферы хекалу занимает алтарь — впадина в виде круга со вписанной в ней пятиконечной звездой и ложами на вершине каждого угла и в центре. Рельефно выделяются кровостоки. Вокруг — амфитеатр из двенадцати рядов и с частично зажженными свечами люстра под потолком. Традиционно запрещено изображать Всемогущего, поэтому внутри стены — а они, как оказалось, в основном не из кости, а всего лишь из глины — покрыты разноцветной росписью с цитатами из священных текстов, древних легенд и стилизованными изображениями тринадцати героев. — Отведи ее в столовую, пусть хорошо накормят, напоят и уложат спать. Я оплачу.

— Мы не дозволяем женщинам спать в кельях. — Покачал головой мтава. — Но я распоряжусь, чтобы ей постелили со слугами. Кстати, вы не хотели бы ее клеймить?

— У меня нет моего клейма. — Качаю головой. — Но у меня — ключ от ее ошейника. Надеюсь, этого достаточно, чтобы слуги не распустили руки.

— Конечно-конечно. — Снова кивнул мтава. — Пойдемте.

В полной тишине мы подошли к алтарю. Прав был жирный пекарь. Запах как на скотобойне.

— Кровь и смерть всегда горчат. — Заметил мтава. — Люди должны помнить цену могущества.

— Конечно-конечно. — Киваю ему. — Сепу. Иди. Следом.

Мы начали спускаться по винтовой лестнице меж амфитеатром и алтарем.

— Под землей Костяная Обитель гораздо крупнее. — Улыбнулся мтава. — У нас не так много места, чтобы строить вширь, поэтому кельи, столовые, гостевые, библиотеку, молельню и многое другое разместили внизу. Довольно тесновато, но другого выбора у нас нет.

— Согласен. — Червячок сомнения шевельнулся в душе, но потом я вспомнил, что меня послал Буру. Всё должно быть хорошо. Спустившись ниже, мтава взял зажженный факел — мы пошли по тесному арочному кружащему коридору в тишине, проходя дверь за дверью. — Это — кельи?

— Да. — Кивнул мтава. — Места для уединения и приема пищи. Мы учим аколитов с детства, пусть и по своим канонам. Столовая будет ниже.

Кивнув, идем дальше. Запах факела заставил меня зайтись в кашле. Сепу схватила меня за ладонь ледяной рукой, кашляя тоже. Не ожидая подобной фамильярности, открыл было рот, но зашелся в кашле снова. Снова… И снова… Глаза сомкнулись — я падаю, засыпая. Удар — маленькое тело Сепу упало на меня.

***

Готто смотрит на меня. Затем улыбается и что-то говорит. Я его не слышу. Наконец, до меня долетают обрывки фразы:

— Ты… Никогда… Не учишься… На ошибках… Аджо. — Готто хохочет.

Я очнулся в подземелье. Кругом не стены, но камень, подо мной — травяной настил. В свете горящей под потолком лучины понимаю — встать, не сгорбившись, не могу. Поднял руки — уперся костяшками. В неровном проеме — дверь с маленьким окошком, из которого пробивается свет. На полу — два сложенных крест-накрест банановых листа, на них — недоеденная сорговая лепешка, кружка с водой. В углу — горшок.