Чтение онлайн

Когда почти сотню циклов назад ашали предложили в качестве ди’гайдар для его крови Кацата Денхерим, Коадай счел это вполне допустимой идеей. Мысль привязать к себе горделиво независимых Денхерим казалась на редкость соблазнительной. Наследника крови Денхерим Коадай увидел лишь спустя два цикла, после очередного сражения за гарнизон Чи.

Пространство у крепостных стен выглядело растерзанным в клочья: огромные каверны, в которые сыпались камни, и тонкие зеленовато-серые мосты, протянутые над ними. Но крепость стояла, в очередной раз выдержав напор Глассиар. Впрочем, под этими стенами не было кого-то вроде Ледяной Феи Глассиар — иначе без помощи манш’рин Леконт они бы не устояли. Но и Тасайан Глассиар, и Эстебель Леконт находились слишком далеко, и эхо их сражений лишь самым краем задевало Чи. Коадай вслушивался в натужные пульсации сил, вычленяя из них переменчивые искры Танцующего Источника. Пусть его визит и был лишь обычным обходом пограничных крепостей, но он все же собирался взглянуть на свою кровь. Вот пальцы зацепили едва уловимую зеленовато-серую поземку, отозвавшуюся знакомой пульсацией, но стоило всмотреться глубже, как все заслонили холодно-острые росчерки черно-белой мозаики. Один такт — и противоположный край каверны потек, меняясь и стремительно перестраиваясь. Пространство стонало и дробилось, послушно изгибаясь новой тропой, а Коадай считал расстояния до Зеркального Источника и мог думать только об одном — насколько сильным манш’рин окажется Кацат Денхерим. Его восприятия вновь коснулась серо-зеленая поземка. Она едва касалась черно-белых граней, обвивалась змеей, игриво подхватывая полы белого плаща, скользила вперед, следуя выстроенной черно-белой тропой, а Коадай с еще более отчетливой ясностью понимал — когда Кацат Денхерим вздумает сменить меч манш’рин на знамя тих’гэар Исайн’Чол, не найдется ни одного Кэль, способного [желающего] противостоять ему.

Соглашаясь на эту авантюру, Коадай Кэль желал лишь привязать Денхерим к Кэль, но никак не мог предположить, что это Денхерим привяжет Кэль к себе.

Шиогайн замер настолько неподвижно, что казалось, окончательно растворился в собственной тени. Коадай практически не замечал его. Как не замечал стремительно разбегающихся трещин под ногами и опадающих оконных стекол. За стенами Айз’к Со бушевала гроза намного яростнее, чем ожидается даже от месяца Наугха.

— Тсоруд? — спокойствия в голосе Коадая было не больше, чем в разлетающихся стеклянных осколках.

— Закрыли Источник, — Шиогайн никогда не был замечен в талантах Вельде исчезать на ровном месте, но сейчас он вполне мог дать фору любому из них.

— Как и ожидалось.

Когда к разлетающемуся в пыль Зеркальному Источнику со всех сторон рванулись осколки черно-белой мозаики, он надеялся, что она погребет под собой и Кацата Денхерим. Но Коадай вполне мог предположить, почему между ними так и остался один зеркальный портал Диамана. Прекрасная возможность сменить линию наследования крови. Если бы не договор с Тсоруд. Ни в чем нельзя было быть уверенным, пока он не завершится. Сколько бы Коадай ни желал видеть сейчас рядом с собой Аншарлант, а не Раэхнаарра.

Потоки вновь всколыхнулись, и Коадай сдавил их, разворачивая обратно, безжалостно отсекая поднявшийся по сплетению нити поток гнили. С каждым тактом промедления Денхерим обращался все более опасной язвой, и он видел только один способ избавиться от нее. Ни один арон не доставлял столько… проблем. Мог ли Сацрат подготовиться заранее? Коадай потянулся назад, отматывая заново потоки энергий, отыскивая тот единственный такт, где привычная схема дала сбой. Никто не ощущал подвоха. Ни Леодас Эшсар, не совладавший с обезумевшими потоками Застывшего Источника, ни Раугаян Феримед, расколовший сердце Феримед на три части и сгоревший вместе с ним. О, и Индигарда Феримед, и Лиадара Эшсар находили это слишком… удобными совпадениями, но первая была слишком занята попытками удержать на вершине свою линию крови, а вторая… Леодас Эшсар слишком глубоко влез в дела Стражей Крови, чтобы Лиадара посмела сказать хотя бы слово. Коадай замер — какая-то искорка царапнула по самой грани восприятия. Он никогда не интересовался результатами экспериментов Леодаса, не было смысла думать о них и сейчас. Вряд ли кровь, рожденная вне договора, обладала хоть какой-то ценностью. Будь это иначе — арон уже слышали бы об этом. Лиадара должна была уничтожить все, как только совладала с Источником. Но все же идея самому избирать свою кровь казалась… соблазнительной. Стражи Крови никогда не заботились слишком сильно о каждом арон: свет, который они видели, находился слишком далеко, чтобы почувствовать его прямо сейчас. Обычно Коадай находил это верным, но не когда собственная линия приносила так много разочарований. Острые черно-алые нити натянулись, отдаваясь в голове хрустальным звоном. Серо-зеленое или алое? Обе нити казались слишком хрупкими, чтобы он рискнул коснуться хотя бы одной.

— Крови Кэль надлежит собраться в Айз’к Со, — слова переплетались с серебряными жгутами, которыми он вкладывал приказ. Исполнить в точности. Ни осечек, ни задержек.

Чужое присутствие стиралось, постепенно растворяясь в тени и принося такое желанное одиночество. Коадай прикрыл глаза, позволяя себе отдаться спокойному дыханию Танцующего Источника. Ровно три такта, прежде чем его пальцы вновь сомкнулись на отброшенной в угол короне. Когда стальные шипы впивались в виски, а привычная тяжесть скалой ложилась на плечи, Коадай самым краем сознания ощутил: дышать стало легче. Но эта мысль казалась легчайшим дуновением ветра по сравнению с тем ураганом, что вот-вот грозился обрушиться на его голову. Недовольство айтари чувствовалось отчетливее, чем пение молний за стеной.

Месяц Зарам, 529 г.п. Коадая, Диаман

Фейах’раад’ха’арн. Новое имя казалось чужой кожей — жесткой, неудобной, непонятной. Она еще не знала, не чувствовала, что значит быть Фейах’раад’ха’арн. Сиянием над пустотой. Но она пробовала, и Фейрадхаан облекалась тонкой темной кожей и черненой сталью. Для Фейрадхаан не годились тонкие кольца и многослойные цепочки Яшамайн, и они расплавились в очаге вместе с рассыпавшимся пеплом ковром волос. Когда-то давно, еще до Яшамайн, они вились густыми темными кольцами. Потом — отливали глубоким бронзовым звоном. Теперь же прямая чернота пахла застывшей ртутью. Сталь на плечах Фейрадхаан еще казалась слишком тяжелой, и она вся чувствовала себя лишь застывшим множеством осколков.

— Кэль — это Кэль, — голос ворвался в сознание колкой метелью. Фейрадхаан моргнула, отвлекаясь от выверенного танца черно-белой мозаики, застывающей каскадом пряжек, ремней и четко выверенными складками плаща. Голос затих, но будто все еще звучал — цеплял колкими искорками, тянул на себя, требуя внимания. Ответа. Призрачные паутинки на такт обернулись острыми коготками, ударили в блеснувшие зеркалом мозаики. Я слышу. Ощущение ожидания не исчезло.

— Ты хочешь говорить — говори, — коготки рассыпались паутинками, застыли рябью на черной зеркальной поверхности, чутко ловя поднимающиеся из глубины образы. Вокруг мерно ворочались тяжи черно-белой мозаики, едва слышно звеня в такт далекому эху. Они оба вслушивались в него, и напряжение застывало стальной кромкой, рассыпалась колкими искрами паутин и зеркального крошева. Тихо.

Молчание тянулось и тянулось, будто все слова и мысли застыли-зависли в серо-зеленых путах, насквозь пропитавших маленькое гарнизонное помещение. Словно их хозяин и не выходил за порог. Фейрадхаан бездумно потянулась вдаль, но тут же оборвала себя, лишь смазано отметив: далеко. Нити свернулись в клубок, стянулись тугими лепестками-крыльями, но их все равно было много — непривычно много, так что она и не замечала, как паутинки рассыпались, смешивались с серо-зеленым и черно-белым, вплетались в пол и стены. Несколько тактов — и они уже повсюду, жадные, жгучие, любопытные.

— Ты не спокоен. — Под чутким касанием паутинок из черной зеркальной глади поднималась рябь. Трещина в контроле. Желанная червоточинка в чужой броне, в которую до отказа можно запустить когти, проникнуть, вывернуть наизнанку и впиться в трепещущее живое сердце. Но воспоминания еще слишком свежи — слишком близко и ощутимо дыхание зеркальной громады, рвущей на части и расцветающей черными розетками в крови, а кожа помнит касание хищных прядей чужой иссушающей силы. Ключ к которой был ближе, чем расстояние такта.

Кацат не ответил, но пространство вокруг шло дрожащей рябью, сворачивалось и менялось, будто протягивало сквозь себя что-то из невыносимой дали. Фейрадхаан распахнула глаза, прищурилась, мигая то одной, то другой парой век, долго рассматривала древние поля серебряных и золотых клеток. Ло’дас.

— Только фигурки не все, — под ладонью Кацата на изрезанной трещинами доске одна за другой возникли девятнадцать фигурок. Фейрадхаан коснулась одной из них, впитывая текстуру незнакомого материала: гладкий и теплый, отдающей едва ощутимой пульсацией в пальцы, он не походил ни на камень, ни на живую кость, ни на мертвые материалы старых уровней Облачного Форта. Фейрадхаан смутно ощущала: она видела нечто подобное, однажды, когда коснулась стен Краэтт — Башни-Двери и Башни-Ключа, что была старше, чем Исайн’Чол и Завеса, страше всего, что можно было вообразать.

— До поворота? — В ло’дас редко играли до конца — слишком уж долго длилась истинная партия, большинству хватало и малого преимущества: взять центровую фигуру противника, а не захватывать все поле. Терпение — не слишком частый инстинкт у гайтари.

— До конца, — Кацат поставил серебряную фигурку Пастыря на свою сторону доски, и Фейрадхаан не стала скрывать вспыхнувшую в крови яркую россыпь искр, когда потянулась за золотой фигуркой Крадущей. Превосходно.