Увы, всему на свете есть предел:облез фасад и высохли стропила;в автобусе на девку поглядел,она мне молча место уступила.Не надо ждать ни правды, ни моралиот лысых и седых историй пьяных,какие незабудки мы срывалина тех незабываемых полянах.Все-все-все, что здоровью противно,делал я под небесным покровом:но теперь я лечусь так активно,что умру совершенно здоровым.Наш путь извилист, но не вечен,в конце у всех — один вокзал;иных уж нет, а тех долечим,как доктор доктору сказал.Я жил распахнуто и бурно,и пусть Господь меня осудит,но на плите могильной урна —пускай бутыль по форме будет.
СМЕЯТЬСЯ ВОВСЕ HE ГРЕШНО
НАД ТЕМ, ЧТО ВОВСЕ НЕ СМЕШНО
Бог в игре с людьми так несерьезен,а порой и на руку нечист,что похоже — не религиозен.а возможно — даже атеист.Как новое звучанье гаммы нотной,открылось мне, короткий вызвав шок,что даже у духовности бесплотнойвозможен омерзительный душок.Здесь, как везде, и тьма, и свет,и жизни дивная игра,и, как везде, — спасенья нетот ярых рыцарей добра.Зачем евреи всех врементак Бога славят врозь и вместе?Бог не настолько неумен,чтобы нуждаться в нашей лести.Прося, чтоб Господь ниспослалблагодать,еврей возбужденно качается,обилием пыла стремясь наебатьтого, с кем заочно встречается.Здесь разум пейсами оброс,и так они густы,что мысли светят из волос,как жопа сквозь кусты.Я Богу докучаю неспростаи просьбу не считаю святотатством:тюрьмой уже меня Ты испытал,попробуй испытать меня богатством.Чтоб не вредить известным лицам,на Страшный суд я не явлюсь:я был такого очевидцем,что быть свидетелем боюсь.Навряд ли Бог назначил срок,чтоб род людской угас, —что в мире делать будет Бог,когда не станет нас?У нас не те же, что в России,ушибы чайников погнутых:на тему Бога и Мессииу нас побольше стебанутых.Всегда есть люди-активисты,везде суются с вожделениеми страстно портят воздух чистыйсвоим духовным выделением.Испанец, славянин или еврей —повсюду одинакова картина:гордыня чистокровностью своей —святое утешение кретина.Еврею нужна не простая квартира:еврею нужна для жилья непорочногоквартира, в которой два разныхсортира:один для мясного, другойдля молочного.Вчера я вдруг подумал на досуге —нечаянно, украдкой, воровато, —что если мы и вправду божьи слуги,то счастье — не подарок, а зарплата.Устав от евреев, сажусь покуритьи думаю грустно и мрачно,что Бог, поспеша свою книгу дарить,народ подобрал неудачно.Для многих душ была помехоймоя безнравственная лира,я сам себе кажусь прорехойв божественном устройстве мира.Часто молчу я в спорах,чуткий, как мышеловка:есть люди, возле которыхумными быть неловко.Человек человеку не враг,но в намереньях самых благихесли молится Богу дурак,расшибаются лбы у других.Это навык совсем не простой,только скучен и гнусен слегка —жадно пить из бутылки пустойи пьянеть от пустого глотка.Нечто тайное в смерти сокрыто,ибо нету и нету вестейо рутине загробного бытаи азарте загробных страстей.Дети загулявшего родителя,мы не торопясь, по одному,попусту прождавшие Спасителя,сами отправляемся к нему.
ВТОРОЙ
ИЕРУСАЛИМСКИЙ ДНЕВНИК
1993
Пришел в итоге путь мой
грустный,
кривой и непринципиальный,
в великий город захолустный,
планеты центр
провинциальный.
РОССИЯ ДЛЯ ДУШИ И ДЛЯ УМА —
КАК ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ И КАК ТЮРЬМА
Темна российская заря,и смутный страх меня тревожит:Россия в поисках царясебе найти еврея может.Мы обучились в той странеотменно благостной наукеценить в порвавшейся струнеее неизданные звуки.В душе у всех теперь надрыв:без капли жалости эпохавсех обокрала, вдруг открыв,что, где нас нет, там тоже плохо.В чертах российских поколенийчужой заметен след злодейский:в национальный русский генийзакрался гнусный ген еврейский.Если вернутся временавсех наций братского объятья,то, как ушедшая жена, —забрать оставшиеся платья.Среди совсем чужих равнинтеперь матрешкой и винтовкойторгует гордый славянинс еврейской прытью и сноровкой.