Чтение онлайн

Организация государственной помощи безработным по существу привела к закреплению бедственного положения рабочих. В докладе Олафа Ларсона [119] указывается, что средняя численность семьи батрака, занятого работой на свекловичных плантациях, составляет 5,6 человек, а средний годовой доход на семью в 1936 г. равнялся 436 долл., из коих половину составлял заработок от работы на свекловичном поле, 10 % — разные приработки и 40 % государственные вспомоществования. В 1935–1936 гг. почти все мексиканские семьи в этом районе на протяжении полугода существовали на пособие. Даже в 1937 г. 70 % семей приходилось жить на пособие в течение 3 месяцев. Большинство охваченных этим обследованием семей принадлежало к рабочим свекловичных полей, которые занимались этой работой в течение 10 лет и больше. Это свидетельствует о том, что условия их жизни окончательно определились. Ларсон установил, что вследствие низкого материального уровня обследованных семей среди них произошла весьма незначительная культурная ассимиляция. Так, 42 % мужчин и 55 % женщин старше 16 лет не владели английским языком. Одна четвертая часть детей в возрасте от 6 до 15 лет совсем не посещала школы в 1935–1936 гг. Ларсон установил также, что мексиканские дети, посещающие школу, плохо справляются со своими занятиями; почти никто из мексиканских школьников не дошел более чем до седьмого класса, а цифра детской смертности в мексиканских семьях была попрежнему крайне высока. Смертность от брюшного тифа в период с 1929 по 1938 г. составила в среднем 4,37 %, а от других кишечных заболеваний — 24 %. В районах же свеклосеяния смертность от этих болезней, вызванных антисанитарными условиями жизни, составляла соответственно 23,7 и 63 % [120] . Что касается жилищных условий, то при сравнении данных, полученных д-ром Роскелли в 1938 г. и Магони в 1927 г., оказывается, что никакого улучшения за это десятилетие не произошло.

В другом своем исследовании [121] Ларсон отчетливо показал, что, даже прожив много лет в Колорадо, мексиканский батрак остается тем, чем он был — батраком свекловичных полей. Почти никому из них не удалось подняться даже до уровня фермера-арендатора. При этом общественное положение родителей как бы автоматически наследуется детьми. Ларсон установил, например, что та часть сельского населения, которая не пользуется пособиями по безработице, обладает более высоким образовательным цензом, чем та часть, которая получает пособия. Но поскольку мексиканским детям не предоставляется возможность получить образование, становится ясным, что их трудовой путь будет таким же, как путь их отцов и матерей.

В связи с сокращением в 1937 г. всех видов государственной помощи положение батраков стало еще тяжелее. Лишение иностранцев права пользоваться помощью Администрации общественных работ ударило по тысячам мексиканских батраков. В то время как иностранец-отец лишен работы, его 17-летний сын, пользующийся правами гражданина страны, получает работу от Администрации общественных работ. Фонды пособий были также сокращены до минимума. В настоящее время размер пособия по безработице в Колорадо на 40 % ниже того уровня, который до 1937 г. считался прожиточным минимумом [122] . Вследствие жесткого законодательства о цензе оседлости все большему числу мексиканцев приходится селиться в Денвере на постоянное жительство. Этому движению населения в города еще больше способствовал закон 1937 г. о производстве сахара, который привел к значительному сокращению детского труда. Так как детям с тех пор запрещено работать на свекловичных полях, им приходится оставаться при матерях в Денвере, в то время как их отцы уходят на заработки в сельские местности. Ставки заработной платы на общественных работах в городах несколько выше ставок в сельских районах, и это тоже способствовало переселению рабочих в города. В результате всего этого число мексиканцев, пользующихся пособием по безработице, увеличилось в Денвере за последние 10 лет на 34 %.

С наступлением весеннего сева на свекловичных плантациях органы социального страхования снимают с пособия всех мексиканцев. Делается это по так называемому «этнографическому принципу», который известен всем работникам социально-бытовых учреждений в Колорадо. Заключается этот способ в том, что все люди с испанскими фамилиями механически заносятся в списки рабочих, занятых на свекловичных полях, и исключаются из списков страховых органов. Если же они не находят заработка в системе «Грейт вестерн шугар К°», предполагается, что они добывают средства к существованию разными случайными заработками на сельскохозяйственных работах. Ежедневно к 5 час. утра они обязаны являться на продуктовый рынок в Денвере, и, если для них есть работа, их грузят на машины и везут на поля. За перевозку с них берут по 25 центов с человека, при этом они сами должны обеспечить себя питанием. Если же работы нет, люди слоняются большую часть дня на рынке, затем отправляются в отдел социального страхования. Работают они на полях, в огородах и садах и считают удачным тот день, когда могут заработать по 50–60 центов [123] .

В октябре 1940 г. «Грейт вестерн шугар К°» прислала Бюро труда штата Колорадо заявку на 200 человек для работы на свекловичных полях в Биллингсе (штат Монтана). С общественных работ сняли 200 рабочих и направили в контору компании. Тем временем Бюро труда штата Монтана телеграфировало о наличии больших излишков рабочей силы на месте. Первоначальная заявка была аннулирована, а 200 рабочим пришлось подвергнуться мучительной процедуре восстановления их имен в списках Администрации общественных работ. Небольшая группа из числа этих рабочих решила двинуться в Монтану. Среди них были Нэш Раэль, Джон Аподака, Джордж Мендес и Хосе Кабалеро. Получив от компании по 20 долл. авансом, они уселись в «рыдван» и отправились в путь. Не доезжая 150 км до Денвера, машина развалилась, и людям пришлось ее бросить. «Зайцами» они проехали в товарном поезде до Биллингса и явились в контору заводоуправления. «Оказалось, однако, — гласит отчет денверского отдела социального страхования, — что в конторе никто не знал о найме этих людей, и работы для них не нашлось». Несколько дней они слонялись по Биллингсу, узнали, что в среднем на рабочего отводилось по 5 акров земли для обработки (в прежние времена им давали по 15 акров) и что некоторые из их земляков зарабатывали не более 50–60 центов в день. После этого вся четверка товарным поездом вернулась в Денвер [124] .

Подобные казусы происходили неоднократно и раньше. В номере от 24 октября 1940 г. денверская газета «Католик реджистер» писала следующее: «В 1939 г. чиновник местного органа социального страхования заявил завербованным для работ на свекловичных полях батракам, что не будут приняты во внимание никакие протесты с их стороны ни в отношении низкой оплаты труда, ни по поводу местонахождения работы. Когда же некоторые из них стали возражать против такого порядка, так как их дети посещали школу, им заявили, что, как это ни жаль, но работу нужно делать там, где она имеется, и с каждым, кто откажется отправиться на полевые работы, «разговор будет коротким». Им пришлось работать на свекловичных полях за плату, которой едва хватало на скудное пропитание, в условиях, о которых они не имели ни малейшего представления, и абсолютно без всякого права голоса. Неудивительно, что настоятель церкви св. Гаэтана Джон Ординас резко выступил против всей этой системы, которую он назвал «индустриализованным рабством».

Понятно также, почему Магони пришел к заключению, что «Администрация общественных работ с ее пресловутыми методами «голодного давления» извлекает выгоду из бедственного положения нашей испано-мексиканской католической бедноты и силой, под угрозой голодной смерти, заставляет ее отправляться на свекловичные поля. Положение этих людей ужаснее, чем положение рабов старых плантаторских времен. Те хоть знали, что у них есть пища и кров над головой».

Однажды, в морозный декабрьский зимний вечер 1940 г., я побывал в жалких лачугах нескольких мексиканских батраков, расположенных под виадуками в Денвере. С одним из них, ютившимся вместе с женою и матерью в убогой комнатушке, мы разговорились. Он рассказал мне, что не смог найти работы в Колорадо и «тайком» от соседей в течение нескольких сезонов уходил на заработки в Вайоминг, Небраску, Монтану и Южную Дакоту. Весной 1940 г. он нанялся в Южной Дакоте на прореживание свекловичных посевов на плантациях «Грейт вестерн шугар К°». Он получил авансом на проезд 6,83 долл. За месяц он заработал менее 50 долл., и, так как все свои заработки он отправил жене, обратный путь ему пришлось проделать «зайцем» в товарном поезде. В другой лачуге я познакомился с семьей из 10 душ, ютившейся в двух крошечных комнатках. Глава семьи был законтрактован в Мексике в 1907 г. С тех пор он работал в Миссури, Арканзасе, Монтане, Вайоминге, Колорадо и последние годы в Южной Дакоте, «где рабочих поменьше и плату выдают поскорее». За сезон 1940 г. он вместе с двумя своими сыновьями в общей сложности заработал 165 долл. Ту же повесть я слышал, переходя из одной лачуги в другую, и так по всему району. Тысячи проживающих в Денвере мексиканских рабочих называют главную улицу города — Лаример-стрит — «голодной улицей». Об этом я упоминаю для сведения так называемого «поэта-лауреата Колорадо» Томаса Хорнсби Феррила и надеюсь, что эти факты послужат ему темой для очередного лирического произведения.

Под давлением представителей районов свеклосеяния законодательное собрание штата Колорадо приняло в 1927 г. закон (так называемый сенатский законопроект № 208), запрещающий расходование средств из местных бюджетов на похороны бедняков. По этому закону в случае невозможности установить связь с родственниками умершего или если они не в состоянии оплатить расходы по похоронам, тело умершего должно быть в течение суток доставлено в отдел здравоохранения штата для дальнейшей отправки в анатомический театр одного из медицинских заведений. Закон этот, направленный против рабочих свекловичных плантаций, вселил смертельный ужас в сердца тысяч мексиканцев. Надо сказать, что большинство из них ценой больших жертв старается сберечь средства на оплату своих похорон. В результате принятия этого закона студентам-медикам в изобилии достались трупы умерших мексиканцев. Даже смерть не избавляет мексиканского рабочего свекловичных плантаций от клейма нищеты.

Производство сахара в США всегда являлось дорогостоящей роскошью. С первого дня своего возникновения в 1890 г. сахарная промышленность США пользуется крупными государственными субсидиями и защищена высокими протекционными тарифами. В защиту такого предпочтительного отношения к американской сахарной промышленности обычно приводят два довода: первый — это необходимость защитить труд «американского» рабочего от конкурентного труда низкооплачиваемых рабочих на Вест-Индских островах; второй — необходимость оградить сельскохозяйственную культуру, которая «чрезвычайно прибыльна» для американского фермера. Несмотря на то, что еще в 1924 г. было установлено, что две трети предприятий сахарной промышленности добились рентабельности, которая позволяет в дальнейшем работать без протекционных тарифов, последние были сохранены [125] .

Анализ взаимоотношений различных групп, участвующих в работе этой субсидируемой государством промышленности, показывает, как строится эта работа. Сахарозаводчики, фермеры и рабочие образуют эти различные группы. Первых насчитывается немного, так как территория свеклосеяния разделена на ряд «заводских районов».

Что же касается других групп, то уже в 1934 г. насчитывалось 70 709 фермеров и 150 394 сельскохозяйственных рабочих. Большинство рабочих теперь, так же как и прежде, находится в экономически зависимом положении. Что касается фермеров, то еще в 1917 г. в Колорадо 57 % свекловодов были фермерами-арендаторами, а теперь число их возросло до 70 %. Средний годовой доход фермера составляет около 1000 долл. Сами фермеры не извлекли особых выгод из разведения сахарной свеклы. Но лендлорды, как правило, добивались гораздо больших прибылей. Сахарная свекла чрезвычайно рентабельная культура, и если прибавить к этому, что риск, связанный с ведением хозяйства, принимает на себя арендатор, то порядок, по которому арендатор отдает четвертую часть урожая крупному землевладельцу, чрезвычайно выгоден для последнего. В одном из исследований, вышедших недавно в Колорадо, указывалось, что при среднем урожае сахарной свеклы в 14,6 т на акр доход землевладельца несколько превышает 5 долл. с акра; столько же составляют потери арендатора [126] . Совершенно очевидно, что свеклосеяние гораздо более выгодно для крупного землевладельца, чем для арендатора или батрака. При поверхностном рассмотрении кажется, будто в производстве сахара действуют три фактора, на самом же деле существует только один — сахарозаводчик. Договорные отношения служат лишь для того, чтобы скрыть сугубо недемократический способ распределения дохода в сахарной промышленности в целом.

Осью «свекловичной карусели» является завод, который обязательно строится возможно ближе к источнику сырья; в свою очередь, свеклосеяние оказывается рентабельным только при условии близости плантаций к заводу. Завод представляет собой основное капиталовложение, но действует только в течение уборочного сезона. Если не разводить свеклу в непосредственной близости к заводу, капиталовложения могут оказаться нерентабельными. С другой стороны, тот факт, что свекловичные плантации располагаются поблизости от завода, придает им дополнительную ценность. В то же время для сбыта сахарной свеклы существует только один рынок — это местный завод. Проф. Бардик указывал в этой связи, что разведение и переработка свеклы представляют собой местные монополии [127] . Именно поэтому правительственная тарифная комиссия и указывала в 1926 г., что «разведение сахарной свеклы и производство сахара связаны между собой настолько тесно, что по существу образуют единую отрасль промышленности, даже если обе эти операции и не осуществляются одними и теми же людьми или одной и той же организацией». Это подтверждает и д-р Тэйлор, который писал, что «работа сахарных заводов оказывает влияние на все стороны культуры свеклосеяния». Только фиктивные договорные отношения формально придают этой промышленности облик системы, разделенной на две самостоятельные отрасли; на практике же достигнуто полное слияние их. Почему же, спрашивается, создается иллюзия сохранения трех обособленных групп, состоящих между собой в договорных отношениях?