Чтение онлайн

В ходе войны за испанское наследство Франция проиграла и утратила свои ведущие позиции. Что надо делать, когда твоя страна пострадала от тяжёлой войны? Броситься восстанавливать экономику? Нет. Может, укреплять семейные традиции, дабы через рождаемость усилить народ? Опять нет. Ну тогда может быть хотя бы навести строгость нравов, чтобы силы людей расходовались не на ерунду, а на правильные дела? Ну нет же! «Правильный» ответ: впасть в извращения. Именно этим и характеризовался «галантный век». Утратив роль ведущей державы, Франция сохранила роль диктатора мод и нравов. Какие же моды и нравы она надиктовала (в первую очередь — себе)? В качестве абсолюта была провозглашена галантность. Сейчас под этим словом подразумевается разговаривать без мата, есть столовым прибором, а не руками, и хорошо танцевать. Во времена галантного века под галантностью в первую очередь понималось обожествление женщины. Культ женщины в галантный век достиг, а то и превзошёл аналогичный показатель средневековья. Новый магриархальный вектор был задан и вёл страну во вполне предсказуемом направлении. Для тех, кто знает историю, напомню, что продолжался «галантный век» до конца 80-х годов ХУШ века. А для тех, кто историю знает плоховато, продолжим повествование. Само слово «галантность» означает утрированную вежливость и обходительность. Хорошим тоном считалось потакание женским капризам. Вообще слово «каприз» стало своеобразным символом, лейтмотивом галантного века. Капризничать было не только можно, но и модно. Среди правителей стало чуть ли не обязательным иметь многочисленных любовниц («фавориток») и тратить на них баснословные деньги. Разврат был возведён в культ: так, маркиза де Помпадур построила для короля Людовика ХУ целый дворец, где жили и подготавливались к любовным утехам с королём юные девушки. Дворец этот назывался «Олений парк» и был своеобразным «училищем» для будущих любовниц короля. Нормой стал трансвестизм — переодевание мужчин в женщин и наоборот. Мужская в нашем понимании внешность считалась уделом простолюдинов. Чтобы слыть красивыми, аристократы были обязаны иметь женовидные черты лица. 198

Феминизация внешности мужчины коснулась даже его повседневного платья. Пышные кружева, кудрявые парики, белила, пудра, помада, румяна, сурьма, которая использовалась как тушь — всё это часть мужского туалета. Когда я готовил материалы для этой статьи, я не мог отделаться от мысли, что читаю не о европейских мужчинах, а о японских гейшах. В результате по костюму и внешности вообще мужчин было нелегко отличить от женщин. Так что стиль «унисекс» появился далеко не теперь. В женском костюме подчёркивался эротизм, а оголение было писком моды. А что в литературе? Какие темы пропагандировались, какие деяния восхвалялись? На первый план выходили любовные романы. Как мы понимаем, любовные романы повествуют не о том, как толковый мужчина и толковая женщина создали крепкую семью на всю жизнь, родили семерых деток и воспитали всех толковыми людьми. И выдали замуж/женили на таких же толковых невестах/женихах. Это же совсем не будоражит кровь и не вызывает сладострастного томления! Любовные романы повествуют об инстинктивных позывах полового влечения и его реализации. По сути это старинный аналог нынешней порнографии. Были потрясающе модны романы о развратниках Ловеласе и Фобласе. Повествовали эти (и другие) романы о серийном соблазнении чужих жён и девственниц. Книги изобиловали эротическим сценами. Разврат насаждался подрастающему (и не только) поколению в промышленных масштабах. Вот, например, содержание романа «Кларисса»: Юную девушку Клариссу хотят отдать за нелюбимого. Коварный соблазнитель Ловелас узнаёт об этом и решает использовать беду девушки в своих целях. Он убеждает её бежать и живёт с ней в притоне. Кларисса не отвечает взаимностью на влечение мужчины. Тогда Ловелас опаивает её снотворным и овладевает ею. В конце галантного века в топовые авторы выбился маркиз де Сад. Что восхвалял он — все мы прекрасно знаем, детализировать нет желания. А он был топовым, его романами зачитывались тысячи и тысячи женщин и юных девушек. К чему привёл этот матриархальный перекос? К французской революции и последующим ужасам, которые длились до прихода к власти Наполеона. 199

Рядом с Францией была Англия. Казалось бы, зараза должна была проникнуть туда в первую очередь. Ан нет. Большое влияние пуританских настроений в Англии и строгость англиканской церкви спасли страну от того, что постигло Францию. А вот российская императрица Екатерина очень боялась повторения в империи французского сценария. Потому что Россия в те времена преклонялась перед всем французским и копировала оттуда все гадости. Соответственно, зараженность «галантной инфекцией» была куда значительнее, чем у Англии, например. Можно ещё упомянуть расцвет фривольной литературы во Франции в середине ХІХ века, когда страну раздирала ещё одна революция. Можно вспомнить противоположный пример ~ усиление патриархального вектора в Британии во времена правления королевы Виктории. Она своей правильной политикой, в том числе и семейно-информационной, придала империи такой импульс, что при её наследниках страна стала величайшей на планете. И в территориальном отношении, и в экономическом, и в политическом. К сожалению, история учит нас тому, что никого она ничему не учит. Наше общество с куражом безумного повторяет все те же ошибки, которые я многократно описал здесь. Об истории феминизма, «сексуальной революции» мы поговорим в следующей главе. Также в следующих главах увидим современное насаждение извращений, половой распущенности, продвижение антисемейной пропаганды. Ожидаемо, что и результаты у этой современной вакханалии будут такие же, как и в аналогичных исторических ситуациях. К моему большому сожалению. Всё, что мы рассмотрели здесь, пригодится нам в дальнейшем, а именно уже в следующей главе. Пока же на мировой арене победоносно шествуют государства, основанные на патриархальной семье, регулирующие законом, религией и моралью инстинктивное поведение. Крепкие семьи составляли крепкое государство, обеспечивали высокую рождаемость, а высокоранговые низкопримативные мужчины с сильной волей, независимым мышлением строили цивилизацию. Им в этом помогали женщины, становясь главной опорой мужу и рожая детей: наследников, будущих матерей и мужчин-пассионариев. Так продолжалось сотни лет. За это время человек из лачуг переселился во дворцы, совершил промышленную революцию и 200

обезопасил себя от множества болезней, открыл все потаённые места земного шара, создал великую культуру. Человеку больше не нужно было выживать, борясь с природой и отнимая у неё себе скудное пропитание. Он имел воду и отопление в доме, транспорт, рынки, полные еды, книги и газеты, искусственный свет. Цивилизованный мир простирался на все континенты, кроме Антарктиды. В это время, в самый расцвет эпохи цивилизации, произошло то, что самым прямым и самым разрушительным образом повлияло на семью, мужчин, женщин и детей во всём мире. 8. ФЕМИНИЗМ Сказ о том, как лопаты с топорами за равенство боролись В некотором царстве, в некотором государстве жили-были топор да лопата. Жили они дружно. Топор рубил дрова, продавал и себе печь топил. Тесал брёвна, когда дом или сарай построить надо. Иногда обухом столбы вколачивал, если забор делал. Лопата копала землю, сажала картошку, лук и помидоры. Были у них детки: топорята и лопатки. Топорята с пелёнок точили лезвийце, тренировали обушок, крепили топорище – топоры учили сынишек рубить да тесать, да колы забивать. А лопатки прямили полотно и рукоятку, чтобы не гнулись, не ломались, были стройные и прочные. Их большие лопаты учили копать да сажать. Так и жили в согласии. В чужое дело никто не лез, поэтому было тихо и спокойно. Однажды копала лопата в огороде, а мимо проходил человек. Посмотрел он на лопату, подозвал и говорит: — Слушай, лопата. Вот смотрю я на тебя — и сердце моё кровью обливается от жалости к тебе. Пока ты тут в грязи да земле ковыряешься, с червями да навозными жуками, твой муж-то в чистоте да благости — рубит себе чистенькие берёзки, да и горя не знает! Порубит — отдохнёт, лезвие поточит. Благодать! А ты горбатишься с утра до ночи тут, кормишь всю семью! Запали слова прохожего в сердце лопате. «И правда, — думает она. — Пока я тут в грязной земле вожусь, он там в лесочке хворосточек рубит, молодые осинки тешет. Устрою-ка я ему вечером выволочку за это!» Не ведала она, что прохожий-то был псих, шизофреник. Он недавно из психушки сбежал и скрывался. 201

Пришёл домой топор, а лопата и ну ему выговаривать! – Ах ты лодырь такой-разэдакий! Повадился там в лесу филонить, пока я тут в грязи да навозе хлыстаюсь-мутыскаюсь! Сколько ни объяснял топор, что семья его дровами живёт — ни в какую. Лопата так разошлась, что только пар не идёт. На следующий день копает лопата, а сама на дорогу поглядывает: не идёт ли тот добрый человек. Идёт! Подходит и спрашивает: _ Ну что, лопата, опять возишься? — Да, – говорит лопата. – Ну уж я топору вчера мозг-то отполировала! Теперь точно филонить не будет. – Э-э, — покачал головой человек. — Мало этого. Ты сходи, собери другие лопаты да скажи, что отныне земляное рабство для лопат заканчивается. Теперь всё поровну: половину дня топоры рубят, половину – копают. И лопаты так же. Задумалась лопата. Как же она будет рубить? Она же не топор! Тонкая, погнётся, затупится. Да и топором много не вскопаешь. Говорит она об этом прохожему. Тот рассмеялся да отвечает: — Глупости всё это. Устаревшая идеология. Смотри: топоры и лопаты из одного железа сделаны, на одной кузне выкованы. Значит, разницы нет. И топорища с черенками — из одного дерева. Тоже разницы нет. Значит, вы суть одно и то же. А что там говорят, будто у топоров и лопат назначение разное, так это от шовинизьму. Это устаревшие империалистические догмы. Это всё топоры придумали, чтобы вас на грязную работу отправить, а самим осинки затёсывать в лесу, пока вы, лопаты, не видите. Так лопата и поступила. Бросила копать, собрала других лопат и всё поведала, что прохожий-то сказал. Лопаты вначале засумлевались, но потом приободрились. Умный да добрый человек плохого не насоветует. Собрались они и стоят на площади. Кричат в порыве воодушевления. Возвращаются топоры с работы, видят толпу орущих лопат на площади. Подходят, спрашивают. — Всё, топоры, шабаш! — кричит первая лопата. Другие лопаты её главлопатой выбрали. – Хватит нас эксплуатировать! Даёшь полное равенство! Теперь вы половину огорода вскапываете, а мы половину осинок будем рубить! Топоры в недоумении помялись — такого-то они от лопат не ожидали. — Дык там это... не только осинки-то.
– промямлили топоры. — Там и дубы, и груши, и клёны. Их мы-то едва срубаем, всё лезвие затупим... 202

— Вы эти устаревшие догмы оставьте! — закричала главлопата в гневе. — Это вы всё придумали, чтобы нас угнетать! Мы из одного железа деланы, на одной кузнице! Черенки и топорища опять же из одного дерева! Так что полное равенство! Нам так добрый человек сказал! Пожали плечами топоры. Они были спокойные и рассудительные. Спорить не стали. Решили: пусть пойдут да попробуют. Не получится у них рубить дубы да клёны — сами поймут, что глупость сморозили, бросят да вернутся в огород. Наутро приходят лопаты в лес и отправляют топоров в огород. А сами — давай рубить! Кому тонкая ветёлка или осинка попадётся вроде ничего, получается немного. А кому дуб да ясень — бесполезно. Бьются лопаты - а только кору сдирают да себе полотно гнут. Не идёт у них это. А топоры тем временем пришли на огород, постояли-постояли ~ да начали копать. Делать-то нечего, кто-то обихаживать землю должен. Коли уж лопаты ушли рубить. Копают топоры, а что-то не идёт работа. В землю глубоко не воткнёшься. Пласт не вывернешь. Так только — тюк да мяк по поверхности. А земля для топора — гибель! Лезвие тупит - на раз! Порубишь так землю-то пять минут - и, почитай, топор испортился. Так топоры ничего почти и не сделали, только кромки себе затупили. Подходит обед. Видят лопаты — не получается у них рубить. Но лопаты-то хитрые, не то что топоры-простоплёты. Собрались лопаты в круг, да и говорят: — Давайте мы скажем, что рубить дубы да груши — не наше лопачье дело. Это угнетение. Давайте мы потребуем у топоров, чтобы они сами дубы рубили, а мы – лозняк да молодой осинничек. На том и сошлись. Приходят лопаты, глядь – а грядки-то почти не вскопаны. Разозлились лопаты, раскричались: — Это такие-то вы работнички! Пока мы там потели, ваши дубы треклятые рубили, вы тут грядки царапали! Ни на что не годны! В лесу нас нарочно на дубы поставили, чтобы угнетать, и тут ничего не сделали! Чтобы завтра сняли нас с дубов и поставили на лозняк! А эти грядки ночью докапывайте, некогда нам ваши недоделки исправлять! Пожали плечами топоры. Правда, думают, лопатам ведь дубы-то сложно рубить. Они же, лопаты, слабые, заточены для земли. Пусть 203

уж кустарник рубят. Ну а что насчёт земли — спору нет, сработали мы неважно, ночью докопаем. Спят лопаты, а топоры копают. Наутро идут все вместе в лес. Встали лопаты на лозняк — только ветки летят. А топоры – к дубам. Да не тут-то было. Кромки-то затуплены, да как! Бьют по стволу, а только отскакивают. Что обух, что кромка — всё одно стало. Увидели это лопаты, да как разорутся: — Ах вы, негодные лодыри! Вы не только копать — вы и рубить не умеете, оказывается! Вон мы уже кучу нарубили, а вы только у стволов пляшете! На нашем горбу хотите выехать?! Не выйдет! Мы с вами, лентяями, нашим лозняком делиться не станем, даже не надейтесь! И с огорода не берите, коли копать не умеете! Так и повелось у них. Лопаты и ивняк себе оставляют, и с огорода всё себе берут. Топоры-то копать не могут. А топоры лезвия-то всё-таки заточили, да только дубовые брёвна всё одно приходится с лопатами делить. Семья ведь. Топоры должны содержать лопат да детишек. Однажды пошептались топоры, мол, несправедливо это выходит. Мы работаем на всех, а лопаты всё, что получают трудом, себе оставляют. Да ещё и себе взяли самый лёгкий труд, а нам оставили самый тяжёлый. Сказали они это лопатам. Вы, мол, тоже должны на всю семью работать. А те в ответ: «Лопаты должны быть счастливы, а больше они никому ничего не должны!». «Дуры эти лопаты», — покачали головой топоры. Вздохнули да дальше пошли дубы рубить. Однажды стоят лопаты на площади. Обсуждают дела. Главлопата поздравляет всех с победой. И видят — идёт тот самый человек, который посоветовал равенство. Подходит и говорит: — Рано радуетесь, лопаты. — Пошто так? — удивились лопаты. — Равенства мы добились. С топорами плодами нашего труда не делимся — они этого не наработали. А дубы пополам делим — семья ведь. Топоры должны содержать семью. Всё, вроде, пора расходиться. — Э, нет, — улыбнулся человек загадочно. — Вы знаете, зачем топорам на самом деле лезвие да обух? — Ну, это, рубить да забивать, ясно же... — Не-е-ет, — елейно протянул человек. — Лезвиями они вас порубят. Это орудие насилия. Или вы думаете, ваши тонкие черенки устоят? Видели вчера, как эти гады на вашу картошку да лозняк поглядывали?! Да лезвия свои проклятые топориные точили! 204

— Да ну! — ахнули лопаты.— Неужто поглядывали?! Вот сволочи! — А обухи – они знаете для чего? — продолжал человек. — Думаете, колья забивать? Не тут-то было! Эти обухи топоры специально укрепляют, чтобы ваши полотна, стройные да красивые, измять-изломать! – Ах вороги! — воскликнули лопаты. — Так вот для чего топорам лезвия да обухи! Чтобы над нами насилие учинять! — А вы соберитесь да постановите на лопатном собрании затупить всем топорам лезвия камнем. В мерах борьбы с семейным насилием. А обухи болгарками поотпиливайте. Вот тогда будет равенство и полный либерализьм! Лопаты тут же на лопатсовете постановили в целях борьбы с насилием затупить топорам лезвия куском гранита, а обухи болгаркой отпилить. Правда, как это сделать? Топоры же, наверно, сопротивляться будут! Решили лопаты: тех топоров, которые не захотят себе ради равенства обух отрезать да лезвие затупить, называть шовинистами. И угнетателями. И дело пошло. Оказывается, среди топоров нашлись такие, кто сам повинился. Да, мол, мы, топоры, веками угнетали лопат, а ещё и угрозу таим в себе — лезвие да обух. Где тут гранит да болгарка, пойду сам себе срежу да затуплю! Я за равенство! Я за либерализьм! И другие топоры тоже: если, дескать, без такого нельзя либерализьм и равенство построить, то мы даже готовы себе топорища вырвать. Затупили они себе лезвия, отрезали обухи. Топорища без обуха-то и вывалились. И стали топоры совсем либеральные и равные. Собрались они с лопатами и стали отлавливать других топоров. Тех, которые не хотели либерализьма и равенства. Да отпиливать у них обухи. И лезвия тупить. А некоторые лопаты придумали двух топоров стравливать, чтобы они, значит, дрались. Так часть топоров друг друга и залибералила. И наступило полное равенство. И либерализьм. Пошли залибераленые топоры в лес рубить дубы. Тук – да никак. Тук – да никак. Без острой кромки да топорища не срубишь. Наломали что могли — гнилушки да ветки. Возвращаются они домой, понурые, виноватые. А лопаты видят: нет дубов! Одни гнилушки да сучья. — Ах вы негодяи! Уже вообще стыд потеряли! Какие же вы топоры, коли семью прокормить не можете! А ну вон из дому, тунеядцы, лодыри, козлы! Раньше-то топоры были настоящие топоры, а теперь какие-то топоришки! 205

Хотели топоры возмутиться, мол, это же вы сами нас такими сделали, в целях этого вашего там равенства и либерализьма! Но не тут-то было! — Не можете работать нормально — нечего на равенство кивать! — орут одни. — Подумаешь, лезвийце затупили, уси-пуси, ребёночка обидели! Подумаешь, обушок отрезали! У нас вот от рождения обухов не было — жили ведь как-то да работали на всю семью! Вас, тупиц, кормили! А другие поддакивают: — Настоящего топора не затупишь! А если не топор, а так, мелочь, то сам виноват! А либеральные топоры – те громче всех орут, неистово: — Вы шовинисьты проклятые! Хотели лопат изрубить да картошку отнять! Пора прекратить вековое угнетение лопат! Проваливайте отсюда, дикари! Хотели топоры с собой топорят взять, да лопаты не пустили. — Нечего топорят забирать! Такие никчёмные топоры не должны детей портить. Проваливайте одни. А мы тут воспитаем детишек в согласии, равенстве и полном уважении к лопатам. Вырастут настоящими топорами, не то что вы, недобитки. Идите в лес живите. Ушли топоры, но дело этим не кончилось. Через три дня приходят к ним те, либеральные, топоры и говорят: — Думаете, ушли и всё? А ну гоните дубы да ясени лопатам! Думаете, детей наковали — и всё? — Дык у нас их отняли, детей-то! — взмолились топоры. — Мы их хотели взять, да лопаты не дали. — А вы что же, не знаете, что по равенским законам дети остаются с лопатами, а вы обязаны их содержать?! А ну марш работать, уклонисты! И чтобы вечером были дубы! Мы к вам лопатсоветом приставлены, дань с вас взимать! Послушались топоры. Да только о дубах-то уже речи нет. Наломали гнилушек. Возвращаются вечером приставленные – а дубов нету! — И это всё, что вы даёте своим детям?! Значит, решили отлынивать?! Ну ничего! Найдём на вас управу. Долг будет накручиваться. Полпроцента в день. Каждые полгода — две нормы дубов отдать лопатам! Да какие там дубы! Постучали топоры, поломали гнилушек – да и сгинули. Пришли приставленные: дубов нет, а топоры валяются все ржавые. 206

А лопаты, когда топоров-то выгнали, вначале обрадовались. Теперь всё с огорода ихнее, да лозняк ихний, да ещё с топоров дань дубовая — тоже ихняя. А детей решили воспитывать как равенство велит. Чтобы настоящие топоры получались. Без обухов и лезвий. Топорятам решили прямо с рождения обухи долой, а лезвие тупить нещадно. Чтобы, как вырастут, даже следа его не было. Только вот ведь — нет дубов. Приставленные говорят, топоры-то выгнанные в лесу померли все. Ржавые куски одни валяются. Покосились избы у лопат, потолки провисли. Всё гниёт, а ремонту нету. Лопаты не сдюживают. Нету них такого навыку. Вначале была надежда на маленьких топорят — подрастут, мол, будет опора матерям взамен этих никчёмных топоров. Но они, когда вырастали, тоже оказывались неспособны рубить дубы да избы ставить. Их ведь с рождения урезали и затупили. Молодых топоров лопаты тоже выгнали. Видно, перевелись нынче настоящие топоры, решили лопаты. Так избы-то лопатные и развалились. Заржавели лопаты, черенки все погнили под дождём. И тоже сгинули. А тот человек прошёл да собрал ржавые топоры да лопаты. В металлолом сдал. И купил себе большую виллу. Он вовсе не псих был, а хитрый делец. Жжжж Этот сказ о том, как лопаты с топорами за равенство боролись, имеет самое прямое отношение к теме главы. Первым слово «феминизм» употребил социалист-утопист Шарль Фурье в конце ХУШ в. Это было время бунтов и революций, когда брожения в головах сподвигали на разрушение всего «старого», дабы на пепелище отстроить много «нового». На волне уничтожения иерархии государственной Фурье решил, что семейная иерархия тоже вредоносна и дискриминирует женщин. Кроме того, он усмотрел дискриминацию женщин в межполовом распределении ролей. С точки зрения здравого смысла, это примерно то же самое, что усмотреть дискриминацию слона в том, что он не умеет летать. Или дискриминацию рыбы в том, что она не может говорить по-человечески. Кстати, дискриминацию мужчин той ответственностью, которую они несут за семью, или обязательной службой в армии, Фурье не увидел. Двойные стандарты очень двойные. 207

Надо сказать, что любой революционный угар становится детонатором массового инстинктивного поведения. Лодыри и бродяги, маргиналы и проходимцы, мошенники и аферисты, следуя шариковскому принципу «отнять и разделить», устремляются грабить богатых, дабы реализовать свой инстинкт быстрой наживы за счёт другого (о нём мы говорили в главах «Ранг и примативность» и «Религия, закон, нравственность»). Горлопаны и манипуляторы быстро реализуют свой иерархический инстинкт, подчиняя себе толпу. Отморозки сколачивают банды, отряды, армии. Садисты топят народ в крови. Половой инстинкт тоже высвобождается в самом животном виде, требуя промискуитета для мужчин и бытовой (или самой обычной) проституции для женщин. Дабы дать волю инстинктам, все регуляторы объявляются «пережитком прошлого» и «наследием царизма (социализма)». Семья объявляется устаревшим явлением, законы уничтожаются, религия высмеивается. Начинается всеобщий инстинктивный угар без тормозов — тормоза уже списаны на свалку истории. Это случается при любой революции и любом перевороте, будь то французская революция конца Х\У Ш века, переворот(ы) 1917 года в России или крах СССР в 1991-1992 гг. Кстати, сюда же можно отнести и так называемую «сексуальную революцию» — процесс деградации межполовых отношений от патриархальной семьи в примискуитет, о чём мы поговорим чуть позже. Идеи «дискриминации женщин» витали в воздухе и укоренялись в трудах последователей романтизма и социалистов-утопистов. Обе эти группы при многих различиях были сходны в одном. Они представляли себе человека не как биосоциальное существо, в котором биологическое (животное) перемешано с социальным (человеческим), а как средоточие высшего разума, эдакого бестелесного духа, наполненного силой добра. Эти фантазёры полностью отрицали всё биологическое в человеке, в том числе и инстинкты. Измышления романтиков, а ещё больше идеи социалистов-утопистов строились на том, что все несправедливости и злодеяния творятся вовсе не потому, что человек есть существо эгоистичное по природе, что тяга к выживанию за счёт других прописана в его мозге самой эволюцией. Они верили, что вести себя плохо человека вынуждают внешние условия, такие как социальное и вообще любое неравенство, частная собственность, а самое главное — те самые регуляторы, о которых мы говорили в главе «Религия, закон, нравственность». То есть семья, религия, закон, мораль, 208