Чтение онлайн

Я бережно обрабатываю раны. Она сыплет проклятиями, а я молча бинтую ее заново — на этот раз стерильно, правильно. Но запястье уже начало опухать.

— Нужно холодное, — я снова лезу в погреб и выуживаю банку соленых огурцов. — На, приложи.

Я протягиваю ей банку, и это становится последней каплей.

— Ты издеваешься?.. Огурцы?! — она вскидывается, в ее глазах вспыхивает неистовая, дикая ярость. — Ты чуть не скормил меня своим волкам, притащил в этот склеп и предлагаешь мне лечиться огурцами?!

Она замахивается и запускает банкой в меня. Я перехватываю и толкаю стекло по кругу вниз. Банка скользит и ухает на ковер, а я рывком притягиваю Настю к себе.

— Хватит! — рычу я.

— Ненавижу тебя! Ненавижу твой холод, твои тайны, твою…

Я знаю, что этого нельзя. Ни сейчас. Ни с ней. И всё равно накрываю её рот своим, обрывая крик на полуслове.

Это не нежность и не извинение. Это схватка, попытка выжечь из памяти последние часы. Настя бьет меня здоровым кулаком в плечо — раз, другой, — а в следующую секунду её пальцы, всё еще пахнущие спиртом и кровью, зарываются в мои волосы, сминая их и притягивая меня к себе с отчаянием приговоренной.

16 Анастасия. Это не любовь

Всю дорогу сюда я не могла оторвать взгляда от его торса. Неоновые огни панели управления в машине подсвечивали его силуэт, где блики и тени перетекали друг в друга, как цветные пятна в черном опале. Под убаюкивающий гул мотора это действовало, как гипноз.

Машина натужно гудела, пробираясь по дикой местности. Дороги не видно. Я смотрела на напряженные мышцы его плеч и спины, на его коротко стриженный и упрямый затылок, и у меня тоже непроизвольно все сжималось.

А когда я снова оказалась у него на руках, меня торкнуло, что это третий раз за последние два дня, когда он переносит меня через порог.

— Оставь меня в покое! — умоляю я, потому что теряю способность мыслить трезво.

Ради меня он порвал на лоскуты свою рубаху и с тех пор будто не чувствует холода. Реальность двоится, сбивает меня с толку. Я должна убедиться в том, что он настоящий, что он здесь. Что это не призрак из моих снов.

Впрочем, шок от его прикосновений к моим ранам вполне реален. И я кричу на него. Не столько от боли, сколько, чтобы скрыть свои истинные желания. И от него, и от себя.

— Ты изверг, — лишь плотнее сжимаю пальцы, ногти впиваются в его плечо.

Пусть думает, что это рефлекс от саднящих порезов. Пусть до него дойдет, что это он виноват. Пусть знает свое место!

Его кожа остыла на ветру. Но под ней все гудит от бешеного ритма сердца, который теперь вколачивается в мою ладонь.

Этот температурный диссонанс выбивает из меня остатки логики вместе со слезами. Его тело лжет и в ту же секунду выдает всю правду: нас обоих мучит холод от близости смерти, и внутренний пожар. И этот контраст действует на меня сильнее любого заклинания.

Сопротивляюсь из последних сил, взрываюсь яростью и на него, на себя, с моих губ срываются жестокие слова и… он атакует.

Стремительно.

Внезапно.

Его губы — это захват территории. Я это понимаю. И все равно отвечаю.

Бью его в плечо и ненавижу себя за то, что мой удар превращается в судорожное объятие.

В голове пульсирует трезвая, колкая мысль: “Не смей. Это манипуляция. Он просто использует проверенный способ, чтобы ты замолчала”.

Я знаю, как это работает. Мужчины вроде Волгина не просят о прощении словами — они берут его силой, заставляя твое тело предать твой разум.

Вкус соли и железа на его губах — моя кровь или кровь того, кого он убил пару часов назад? Мне должно быть противно. Но вместо этого я тянусь к нему, как к единственному источнику кислорода в вакууме.

Нет сил сопротивляться. Он прижимает меня к себе, будто кто-то грозит вырвать у него добычу. И я соскальзываю с кресла ему на грудь, хотя все еще упираюсь и мотаю головой.

— Нет, подожди, — шепчу я сквозь слезы, но он тут же ловит мои губы, и я замолкаю.

Не замечаю, как мы оказываемся внизу. Здесь пахнет полынью и лавандой, рассыпанными под ковром.

Его движения резкие, почти грубые. Он не заигрывает, он выживает вместе со мной.

— Ненавидишь меня? — хрипит он. — Прекрасно! Но только не смей закрывать глаза, Стаси. Смотри на меня!

— Егор... — я пытаюсь произнести его имя как проклятие, но оно выходит как стон.

— У тебя нет никого, кроме меня, — хрипло твердит он, и его ладонь сминает меня, как лист бумаги. — И никогда не было.

Я знаю, что завтра я буду ненавидеть себя за эту слабость. Знаю, что это порабощение в чистом виде. Но сейчас, под этим изъеденным молью торшером, я хочу только одного: чтобы он заполнил собой ту пустоту, которую пробила во мне пуля, предназначенная Олегу.

И не могу допустить этого. Начинаю вырываться, выцарапываться из его объятий. Задыхаюсь.

— Я здесь, — хрипит он. — Слышишь? Я здесь.

И я снова соскальзываю к нему на грудь. Туда, где чувствую себя защищенной вопреки здравому смыслу.

В пылу борьбы он сжимает мое раненое запястье, и эта вспышка боли ввинчивается в общее безумие, окончательно стирая грань между “хочу” и “должна”. Но она же и отрезвляет меня.

Я хватаю его лицо и заставляю смотреть мне в глаза.

— Это не любовь. Это погоня, кровь и страх смерти. Я не хочу так. Слышишь? Не так.

Когда сказанное достигает его сознания, он опускается на локти, и вдавливается в меня всем своим весом. Я слишком ясно чувствую его желание, и от этого темнеет в глазах.

Егор закрывает глаза. Его лицо каменеет, и на секунду мне кажется, что он сейчас просто сломает себя пополам, чтобы не сломать меня.

В отчаянии я сама прикусываю губу до крови, чтобы не сойти с ума, не провалиться в этот омут окончательно. Блеск в его глазах гаснет, уступая место такой дикой тоске, что мне становится страшно.

Потом медленно убирает руки.

— Я услышал, — говорит он хрипло.

Воздух между нами остается горячим, густым, почти невыносимым.

Он опускается ниже, упирается лбом мне в плечо и замирает так, будто не просто удерживает себя на краю бездны, а еще и держит весь рухнувший мир на себе.

— Лежи тихо, — выдыхает он, не поднимая головы. — Я и так держусь на честном слове.

Я сама еле держусь за край благоразумия и боюсь сорваться. А сорваться хочется, что бы я себе ни говорила.