Чтение онлайн

Мой голос звучит ровно, почти скучающе. Говорю что-то презрительно грубое. Это сбивает его. Он ждал паники, а видит холод.

Он медлит. Его рука с пистолетом чуть подрагивает от напряжения — держать живой вес и целиться одновременно тяжело.

— Ну же, дернись, падла… — шепчу я.

Олег делает вдох, чтобы выкрикнуть очередное условие, и в этот момент его корпус непроизвольно подается вперед. На долю секунды кисть с оружием выходит из-за её виска — чистая, открытая, без риска пробить ее насквозь.

Короткий вынос ствола. Два быстрых выстрела, почти в одну вспышку. Две отдачи в ладонь.

Первая пуля бьет в кисть, выбивая оружие — не из жалости, а чтобы исключить случайный выстрел. Вторая — сразу в переносицу, прежде чем он успевает осознать, что произошло.

Он валится, увлекая Настю за собой. Она сдается без сопротивления, падает навзничь, скатывается с него и утыкается лицом в землю. Неужели зацепил?!

Не помню, когда я бегал с такой скоростью. Кажется, я преодолеваю эти метры в один прыжок. Падаю на колени рядом, ищу пульс, лихорадочно всматриваюсь в лицо. Она едва заметно ведет ресницами — жива! Этот крошечный жест для меня сейчас дороже собственной жизни.

Времени нет. Я подхватываю её и буквально закидываю на заднее сиденье. Машина срывается с места раньше, чем я успеваю закрыть дверь.

Только в свете уличных фонарей я замечаю на своей ладони густую, пугающе теплую влагу, которую я размазываю по рулю. Кровь. Голова вспыхивает разом: где я просмотрел? Она все же ранена?

Я петляю вслепую. Руль скользкий. Сердце бьет так, будто сейчас проломит грудь. Если я ошибся, второй попытки уйти не будет.

Паркуюсь в каком-то закоулке промзоны, перебираюсь к ней.

— Стаси... посмотри на меня, — шепчу, будто боюсь спугнуть.

Руки, привыкшие к холодной стали, дрожат, ощупывая её в темноте.

Мне нужен ее взгляд, зрительный контакт — единственный способ понять, что она не уходит в шок.

К счастью, нет. Вместо него приходит ярость. Начинает отбиваться, толкает меня в грудь и клянет на чем свет стоит. Слов я не слышу, но ее гнев — это лучший признак жизни.

В полумраке салона её лицо кажется маской из белого фарфора, перечеркнутой резкими, еще влажными брызгами. Кровь Олега. Быстро вытираю ее рукавом, пока она не заметила и не испугалась еще больше.

— Тише, тише... — принимаю ее удары на себя.

Поделом. Я виноват во всём.

Наконец нахожу источник крови. Ее ладонь и запястье густо иссечены. Порезы мелкие, но их много, кровь не унимается. Нужна давящая повязка. Срочно.

Срываю с себя рубаху, выхватываю из бокса подлокотника нож, подрезаю край и с треском рву ткань на широкие полосы. Успокаиваюсь только тогда, когда ее рука до самого локтя превращается в кокон. Кровь перестает проступать сквозь ткань.

Выдыхаю. На мгновение прижимаюсь лбом к ее плечу — просто чтобы почувствовать, что она здесь. Живая.

Затем перебираюсь за руль. Включаю зажигание и замираю.

Бежать некуда.

И все равно бью по газам.

Через пару километров вспоминаю про прабабкину дачу. Про эту берлогу не знает даже мой куратор. Но все равно гоню машину в противоположном направлении, чтобы сбить всех с толку.

— Где твой мобильник? — спрашиваю я, когда мы уже мчимся по автостраде за городом. — Надо из него достать батарею.

— Остался в Гохране на КПП, — едва различимо отзывается она.

Одной проблемой меньше. Я рывком достаю из кармана свой аппарат. Бросать его в окно нельзя — засветится на обочине и выдаст траекторию. Удерживая руль левым коленом, я нащупываю защелку на корпусе. Короткое, злое усилие, хруст пластика — и тяжелый литиевый прямоугольник падает на коврик. Всё. Теперь мы просто тень на асфальте.

Теперь можно. Разворачиваю машину на 180 градусов и снова набираю скорость.

К четырем часам утра мы пересекаем границу Одинцовского района. Москва осталась позади пылающим, предательским ульем.

Мы сворачиваем на едва заметную грунтовку за Луцино. Колеса проворачиваются в глубоком слое сухой хвои, машина идет тяжело, будто нехотя. Но здесь, за стеной корабельных сосен, нас не найдет ни один спутник.

Я глушу мотор. Здесь царит иная тишина.

Помогаю Насте выйти и отношу ее в дом: она едва держится на ногах.

— Ни с места, — приказываю я, усаживая ее в кресло.

Первым делом задергиваю тяжелые шторы и включаю старый торшер. Его теплый, желтоватый свет делает её лицо еще более бледным.

Потом к колодцу. Ведро с грохотом плюхается о ледяную воду, и этот звук сам по себе отрезвляет.

Возвращаюсь с тазом. Нужно отмочить перевязку — лоскуты моей рубашки присохли к ране намертво.

В домашней аптечке — хлам: старый пенициллин, который давно превратился в бесполезный порошок, выдохшийся йод и марганцовка в бумажном треугольнике.

Спускаюсь в погреб. Там, в рядах солений, нахожу дедовский самогон — чистый как слеза и злой как черт.

— Оставь меня в покое, Егор, — шипит она, когда я опускаюсь перед ней на колени. — Ты предал меня там.

— Потом будешь ненавидеть. Сейчас дай руку, — я осторожно касаюсь её запястья. — Все остальное потом. Будет больно, — предупреждаю об очевидном.

Мои руки… черт, они дрожат. Впервые в жизни. У меня ходуном ходят пальцы, когда я вижу ее кровь. Мне невыносимо стыдно за то, что в пылу погони я забыл про нормальную аптечку в багажнике, и теперь приходится отмачивать это безобразие.

Зубами вытаскиваю пробку и начинаю лить жидкость прямо на присохший кокон из моей рубашки. Запах сивухи, хлеба и хмеля заполняет комнату.

— Пусти! — она пытается вырвать ладонь, но я держу крепко.

Ткань рубашки начинает “оттаивать”, наливаясь тяжелой бурой влагой. Я вижу, как Настя зажмуривается, как ее пальцы судорожно сжимают обивку кресла.

— Ты смеялся… — хрипит она, и в её голосе уже не злость, а надрыв. — Ты стоял там и смотрел, как он…

— Я смотрел на тень за его плечом, Стаси. Я ловил момент, когда смогу выстрелить, не задев тебя. Если бы я начал сопли жевать, мы бы оба сейчас остывали на том асфальте.

— Ты изверг, — шепчет она, но руку не убирает.

Ткань шипит, впитывая алкоголь. Я аккуратно, миллиметр за миллиметром, начинаю отделять заскорузлый хлопок от ран, подрезая края ножницами.

— Прости... — шепчу я, замечая, как по ее щекам катятся слезы, оставляя дорожки на чумазом лице. — Еще немного.

Наконец последний лоскут падает на дощатый пол. Я смотрю на ее ладонь — багровую, иссеченную, но чистую. Самогон сделал свое дело. Теперь она в относительной безопасности, если не считать того, что нас ищет половина мира.