Чтение онлайн

— Я не ищу удобных, Стаси, — спокойно отвечает он, и от этого сокращения моего имени внутри снова всё переворачивается. — Иначе ты бы здесь не сидела. Мне нужно безупречное заключение. Такое, которое не пробьет ни один международный суд. Я готов предоставить тебе любые ресурсы. И любую защиту.

Я встаю. Пальто остается лежать на кресле, как сброшенная кожа.

— Я остаюсь, — говорю я, глядя ему прямо в глаза. — Но не потому, что ты защитил меня от Марка на фуршете. И не из-за денег.

Егор смотрит на меня так, будто читает мою душу через увеличительное стекло.

— Ты очень смелая женщина. Но твои условия… они больше не имеют значения.

— Я не торгую своей этикой! — я вспыхиваю, готовая развернуться и уйти в ночь.

— Я знаю, — Егор усмехается, и в этой усмешке впервые появляется тень настоящей печали. — Ты не торгуешь этикой. Ты торгуешься с правдой.

— Что?

— Пытаешься назначить ей условия. Сроки. Границы. Регламент.

Он делает шаг ко мне, и пространство между нами начинает гудеть электричеством.

— Но правда, Стаси, — дрянная штука. Ее нельзя впустить наполовину.

7 Егор. Все осложняется

В кабинете слишком много документов и слишком мало воздуха для двоих людей, которые патологически не умеют доверять.

Я так и не смог оставить ее одну — это выше моих сил. Ушел за водой, постоял в коридоре, пытаясь унять бешеный ритм сердца, и вернулся. Встал на пороге, оперся плечом о косяк, наблюдаю. Она смотрит в разложенные на столе бумаги, как в затуманенное зеркало, в котором пытается разглядеть собственную судьбу.

Замечаю ее оцепенение не сразу. Сначала показалось, что она просто перечитывает сложную формулировку. У нее есть эта профессиональная привычка: раз за разом возвращаться к строкам, которые не до конца ложатся в логическую канву. Но проходит минута, другая, а ее взгляд не двигается. Бумаги лежат перед ней, подрагивающие пальцы изредка касаются края листа, словно она проверяет — реальна ли эта фальшь, которую я ей подложил.

— О чем ты думаешь? — не выдерживаю я.

Тишина между нами становится слишком плотной, почти осязаемой.

Она будто ожидала моего вопроса. Медленно поднимает глаза и внимательно вглядывается в мои.

Мне нравятся женщины, которые не робеют и смотрят прямо, но сейчас я с трудом сдерживаюсь, чтобы не попятиться под этим взглядом. В ее глазах — вековая усталость и острый, как скальпель, ум.

— Почему ты мне помогаешь, Егор?

Прямой удар в челюсть. Я отвожу взгляд, будто ищу в темном окне подсказку. Ее там, разумеется, нет — только отражение нас двоих в круге лампы. Я слишком долго молчу для такого простого, казалось бы, вопроса.

— Потому что это правильно, — звучит это даже в моих ушах без особой уверенности.

Как заученная фраза из плохого кино.

Она чуть приподнимает бровь, и этот жест — такой знакомый — прошивает меня насквозь.

— Это не ответ. И мы оба это знаем.

Конечно, не ответ. Это ширма, которую я в спешке возвожу между нами. Я пожимаю плечами — жест, за которым я годами прятал неуверенность перед врагами и партнерами.

— Хорошо. Потому что мне выгодно, чтобы ты была на моей стороне, — я пробую другую линию, более циничную, более подходящую под мой нынешний образ. — Ты лучший специалист в стране. А я не привык терять контроль.

Она понимающе улыбается.

— Ты слишком умен, чтобы врать так бездарно. Попробуй еще раз.

Снова в точку. Бьет без промаха. Делаю шаг к окну, пытаюсь сменить угол зрения, как делал сотни раз на переговорах. Но здесь не зал заседаний. Здесь моя жизнь, которая внезапно пошла под откос.

— Тогда скажи, какой ответ тебя устроит? — я пытаюсь маневрировать, надеясь сбить ее фокус.

— Честный, — она сцепляет пальцы в замок.

Вот в этом и есть главная проблема. Честный ответ нельзя просто произнести вслух, потому что он не складывается в короткое предложение. Потому что он начинается почти двадцать лет назад — с запаха фиалок под ее волосами, с чемодана у двери и с моего нелепого, разрывающегося от горя подросткового сердца. Потому что он проходит через долгие годы, в которых я каленым железом выжигал ее из памяти, из снов, из самой своей сути.

Как объяснить ей, что я пришел не спасать, а вскрывать? Что каждый документ на этом столе приближает ее к правде, после которой она, возможно, больше никогда не посмотрит на меня так.

А я, идиот, всё равно хочу, чтобы смотрела.

— Я слишком хорошо знаю, что бывает, когда остаешься один на один против системы, — наконец выдавливаю я.

По крайней мере, это правда. Частичная, вырванная из контекста, но правда.

Она молчит. И это молчание выводит меня из равновесия сильнее любого крика. Мне хочется подойти к ней, встряхнуть за плечи, сорвать эту маску “профессора” и увидеть ту Стаси, которую я знал.

— Ты сейчас говоришь как человек, который считает себя ответственным за мои решения.

— Я говорю как человек, который видел, чем это заканчивается.

— Ты видел это на примере Сергея? — тихо спрашивает она, глядя мне прямо в душу. — Или на своем собственном?

Я вздрагиваю, не успев отследить реакцию. Я так долго готовился к этому моменту, и всё равно оказался не готов. Мои пальцы, сжимающие косяк двери, впиваются в дерево так, что оно едва слышно стонет. Я выстраивал эту стену много лет, кирпич за кирпичом, а она рушит ее одним упоминанием мертвеца.

Настя смотрит на меня так, будто видит каждую мою трещину, каждый старый шрам. До сих пор она не выдала, что узнала меня. У меня по вискам проступает холодная испарина. Неужели я так обманулся? Она стала настолько изощренным игроком, что ведет меня к обрыву, ласково улыбаясь?

— Через обоих, — я стараюсь держать тон ровным, хотя голос кажется чужим.

Она откидывается на спинку кресла.

— То есть, ты действительно знал моего мужа. И знаешь, как он погиб.

Я осторожно киваю, чувствуя, как петля затягивается. Главное — не выдать лишнего.

— Ты понимаешь, — продолжает она медленно, — что с точки зрения логики и безопасности мне сейчас стоит просто встать и уйти из этого дома?

— Понимаю.

— И что ты сейчас действуешь против собственных интересов? Можешь оставить свои речи про мою репутацию и светлое будущее. Они звучат фальшиво.

— Да. Действую.

Она смотрит на меня долго, не мигая. В этом взгляде только холодная оценка. Она решает, можно ли опереться на меня в этом шторме, или я — лишь еще один риф, о который она разобьется.