Чтение онлайн

Вложение из конверта следовало вынимать осторожно, обязательно над самым столом, обращая при этом внимание на то, чтобы ничего из письма не выпало и не потерялось, особенно небольшие фотографии.

Перлюстрация одного письма продолжалась от двух до четырех минут. В это время никто не имел права подойти к цензору, отвлекать его от работы, которой он занимался. Вообще во время перлюстрации в цензорском зале царила мертвая тишина. Цензоры были поглощены "обрабатываемыми документами", то есть изучением, взвешиванием, оценкой мыслей авторов писем. По характеру почерка опытный цензор мигом определял, к какой категории людей зачислить отправителя и какое письмо у него в руках, — от школьника ли, от старца, от мужчины или женщины. Разумеется, нетрудно было усмотреть также — написано ли оно грамотным человеком или неучем. Уже на основании этих поверхностных наблюдений он был в состоянии сообразить, заслуживает ли данное письмо более серьезного внимания или достаточно его только мельком пробежать. Редкий случай, чтобы что-то существенное ускользнуло от бдительного ока тайного цензора!

Вообще в СССР большинство граждан, имеющих богатый опыт общения с властями предержащими, отлично знают, о чем можно писать в письмах и о чем следует умолчать. Тем более удивительно, что сплошь и рядом умные, умудренные жизнью люди давали вольную волю своим чувствам и мыслям и в своих письмах проявляли недовольство различными явлениями и аспектами советской жизни. Объяснить это явление можно, наверное, довольно просто: уж больно много накапливалось недоуменных вопросов, недовольства, разочарования, гнева, вызванных чудовищными неурядицами жизни, непрекращающимися преступлениями правящей партии. Невмоготу было держать рот на замке, и несчастные советские граждане с риском для жизни делились с друзьями, родственниками, знакомыми всем, что накопилось на душе. Хорошо помню: во множестве писем речь шла о мероприятиях партии и правительства, о проводимых ими беспрерывных кампаниях, таких, как подписка на заем, борьба за досрочное выполнение пятилетнего плана, за подъем производительности труда, повышение урожайности, за героизацию советской драматургии и др. Надо сказать, что рабочие, служащие, колхозники, творческая интеллигенция, за редчайшим исключением, враждебно относились к этим нескончаемым авралам, которые сами по себе являлись красноречивым свидетельством неблагополучия в советской экономике и культуре. Но люди ко всему привыкают. Вот и к кампаниям лжи и террора привыкли и покорно выполняли или делали вид, что выполняют "предначертания" партии и ее "гениального вождя". Противоречивое, сложное отношение народа к своим правителям отражалось в письмах трудящихся.

Во многих из них выражалась признательность КПСС и "лично товарищу Сталину" за счастливую жизнь. Остается лишь гадать, насколько искренними были подобные патриотические послания.

Думается, скорее всего они служили некоей ширмой истинных дум и устремлений их авторов, проще говоря, писались для отвода глаз начальства. Чаще попадались письма, в которых сообщалось о низком уровне жизни, об огромных очередях в продуктовых магазинах и отсутствии в них необходимых товаров; о фактах безхозяйственности, различных неувязках на заводах, очковтирательстве, дутых рекордах и снижении норм выработки; о частых простоях, худениях государственной собственности и беспробудном пьянстве на производстве и в сельскохозяйственных кооперативах; о вопиющем неравенстве между рабочими и колхозниками, с одной стороны, и их начальством, с другой.

Не являлись редкостью письма с откровенным выражением вражды, ненависти к советскому строю, к коммунистической партии. Звучали даже угрозы в адрес "супостатов"…

Я, убежденный коммунист, верой и правдой служивший "партии и народу", впервые столкнулся с такой лавиной недовольства, с таким неприкрытым гневом народным в адрес правителей страны, всего социалистического уклада жизни вообще. Я был потрясен, но все еще цеплялся за старые формулы, когда-то кем-то придуманные для оправдания жесточайших репрессий против недовольных: "враги народа", "троцкисты", "пережитки капитализма", "кулаки", "подкулачники"… Боже мой, сколько же лютых врагов у КПСС, у советского правительства, лично у товарища Сталина! Десятилетиями их истребляют, а они с каждым годом множатся, и несть им числа… До правильного вывода: "Весь народ против партии", однако, мне еще было далеко. Не созрел!

Отделения "ПК" были призваны бдительно следить за тем, чтобы все высказывания граждан в письмах соответствовали установкам партийной пропаганды. Только письма, отвечавшие этому основному требованию партии, беспрепятственно пропускались по адресам назначения. А вот послания, содержавшие крамольные мысли, просто-напросто задерживались. Не доходили до адресатов — и баста. Что, мало таких случайных промахов допускают почтовые работники? И если письмо не дошло до адресата — всегда можно свалить на почту.

Следует отметить, что в своей деятельности отделение "ПК" руководствовалось совершенно секретной инструкцией МГБ СССР, беспрепятственно пропускались только письма семейного, бытового, дружеского, интимного содержания, а также разные сведения из партийной печати, радио — без всяких анализов или выводов, неугодных властям. Инструкция обязывала всех цензоров Советского Союза конфисковывать, кроме вышеупомянутой крамолы, еще такие сообщения, как об авариях и катастрофах, эпидемиях, пожарах и стихийных бедствиях, депортациях, массовой смертности, низком жизненном уровне советских людей или восхваления западного образа жизни, религиозную пропаганду и т. д. и т. п. Эта инструкция постоянно пополнялась новыми запретами.

Иногда, мысленно сравнивая цензуру "ПК" с цензурой "Лит", я прихожу к неопровержимому выводу, что в "Лит" тоже действовала эта совершенно секретная инструкция МГБ. Ведь действия их цензоров идентичны с нашими. Недаром в советской печати так редко попадаются сообщения о воздушных катастрофах, наводнениях, землетрясениях, эпидемиях, падеже скота, что же касается данных о росте преступности, смертности и тому подобных, то их и вовсе не найти, и это не случайно. Ведь, согласно коммунистической пропаганде, это свидетельство загнивания буржуазного общества.

Особое отчаяние звучало в письмах колхозников, людей, доведенных до последней степени нищеты советской властью, задавшейся целью вытравить из них ту мелкобуржуазную сущность, которую усмотрел в них вождь мирового пролетариата В. И. Ленин. У них бесцеремонно отнимали последний кусок хлеба, их эксплуатировали так, как не эксплуатировал ни один кровопийца-помещик.

Поэтому и письма этих людей, как зеркало, отражали их настроение — озлобленность, ненависть, страх, растерянность. По своему содержанию жалобы колхозников походили одна на другую. Колхозники писали не только о своих личных бедствиях и страданиях, но и в целом о нищете и убожестве колхозной деревни. Открыто признавались, что задарма не желают вкалывать, что их силком выгоняют на работу, что колхозный труд не обеспечивает их даже коркой хлеба, что на трудодень получают от ста до двухсот граммов зерна, а чтоб обеспечить семью хотя бы картофелем и капустой, вынуждены вручную обрабатывать свой приусадебный участок. Жалобы на председателей были явлением даже не обычным, а закономерным, что не удивительно, ибо председателей колхозникам навязывали "сверху", из отставленных партийных деятелей районного масштаба, мало что смысливших в сельском хозяйстве, зато успешно разбазаривавших и без того убогую колхозную собственность. Колхозникам нечего было терять, тем и объясняется их предельная откровенность. Надо учесть, что в те лихие годы так называемые исправительно-трудовые лагеря, то есть концлагеря печально знаменитого ГУЛага, огромному большинству колхозников представлялись спасительным оазисом, где хоть положенную пайку хлеба работяге выдавали ежедневно. Не в пример колхозу!

В "ПК", естественно, подобные письма квали-фвдировались как "антисоветские" или "антико. Л-хозные", что, в сущности, было одно и то же. На них составлялись "спецсообщения" в управление МГБ.

Говорят, у лжи короткие ноги. Пардон, я не совсем согласен. Советская ложь — особая ложь. Ноги у нее ой-ой какие длинные! Она перешагнула через границы СССР и широко зашагала по странам и континентам, вербуя чудовищному диктаторскому советскому режиму все новых и новых адептов. Я неправ, господа коммунисты западных стран, государств третьего мира? Я лгу, господа социалисты разных мастей, господа "зеленые", борцы "за мир", "за охрану окружающей среды"? Тогда объясните мне, пожалуйста, почему вы, наивные, неискушенные, доверчивые люди, так слепо верите миролюбивым заявлениям советского правительства? Почему пропагандируете советский образ жизни?

Вспомните знаменитый сталинский лозунг: "Жить стало лучше, жить стало веселее"? Он бьш произнесен в 1935 году, после жестокого голода, охватившего всю страну в результате насильственной коллективизации. А голод 1946–1947 годов? А война в Корее? А интервенция в Венгрии, затем в Польше, Чехословакии? А афганская авантюра Брежнева? Доколе же? — позволительно спросить вас, ярых защитников Советского Союза и его террористического режима, бескомпромиссных борцов с американским империализмом.

Неужто вам надо вкусить прелестей;;развитого социализма", чтобы убедиться в человечности, уюте, демократизме империалистического Запада?

Состояние сельского хозяйства в СССР всегда было плачевное, но лживая советская пропаганда только и говорила о грандиозных успехах передового колхозного строя. Организовались Всесоюзные выставки, демонстрировались такие достижения, которые колхозам даже и не снились. Эта цветущая жизнь колхозников показана была в кинокартине "Кубанские казаки".

После появления на экранах кинотеатров СССР этого насквозь лживого фильма поток негодующих писем просто-таки захлестнул "бедных" цензоров.